Это очень интересное слово с очень причудливой историей. Когда-то оно имело исключительно позитивную окраску, означало исконность и традиционность: «по пошлинé, по старинé», и было похвалой. Потом, с 17-18 века, когда все традиционное начало выходить из почета, произошел разворот на 180°, и «пошлость» стала словом ругательным. Причем, смысл с течением лет менялся: сначала пошлое = устаревшее, потом пошлое = простонародное, потом пошлое = вульгарное, потом пошлое = низко-эротическое, и наконец – пошлость как противоположность хорошему вкусу.

Единственное хорошее определение этого слова можно найти в забытой книжке Николая Метнера «Муза и мода» (издана в эмиграции, а потом не переиздавалась в России): «пошлость – это симуляция духовного». Оно хорошо тем, что определяет пошлость не эстетически, не через «мне не нравится», а этически, через ложь: как претензию на большее, чем автор способен дать; как заявку, оставшуюся неотработанной. Как высокий стиль без высоких мыслей. Как глубокий пафос без глубокого чувства. «Гремит лишь то, что пусто изнутри».

Самым прославленным борцом с пошлостью был Набоков. Но вышло так, что он, как никто другой, опошлил эту борьбу с пошлостью, низведя ее до собственных вкусовых причуд. Тут и проявилось истинное коварство пошлости: борьба с ней сама очень легко становится неотличимой от нее. С Набоковым так и получилось: изощренный стилист и образец литературного изящества, в конце концов, стал одним из олицетворений пошлости.

Он сладострастно ругает немцев за царящую в их культуре пошлость: «надо быть сверхрусским, чтобы почувствовать ужасную струю пошлости в «Фаусте» Гете». Но это – плевки против ветра. Гете честно отрабатывает весь свой пафос и свой замах на высокое. У него, в отличие от Набокова, нет симуляции, нет стилистического нарциссизма. Он – Мастер, занятый делом честно и всерьез, и ему просто некогда отвлекаться на такие третьестепенные вещи как «тонкий вкус». Он не ездит верхом на своем вкусе. Все иначе: вкус (новый) у него становится побочным продуктом формы.

Еще более разительный пример – Вагнер. Вот уж раздолье для «сверхрусских» (а также сверхбританских) борцов с пошлостью: и высокий штиль текста, и переполненная пафосом музыка. Набоков тут едва успевал бы нос зажимать от «ужасной струи пошлости».

Но только очень поверхностный человек не увидит, что у Вагнера (как и у Гете) за весь пафос «честно заплачено». Высокий штиль и пафос честно отработаны действительно высокой мыслью и высококлассной поэзией. (Про музыку, с ее непревзойденным уровнем качества, не буду даже и начинать.) Нет там никакой «симуляции», все всерьез. Никогда не наткнется читатель-слушатель-исследователь на картонные декорации, на муляжи; всегда сможет идти дальше и дальше вглубь. Никаких разочарований. Все настоящее.

Так что лучшее средство от пошлости – вовсе не утонченный вкус, не ехидное набоковское глубление над немцами (или американцами или кого там теперь в России принято бранить за пошлость), а этика Meister'а: культ Формы и честность. Вкус вторичен: новая форма породит новый вкус; а старый вкус бесплоден.

В копилку разговоров о «соусе на скатерти» могу предложить еще такое определение: интеллигентный человек (можно заменить на «истинный джентльмен») – не тот, который кулаками не машет и матом не ругается, а тот, который умеет отличить, когда это уместно, а когда не.

Впрочем, это для меня тема отвлеченная. Себя самого я этой меркой не меряю. Т.е. ни интеллигентом, ни джентльменом себя не считаю, да и быть не стремлюсь; ни русский, ни британский идеал надо мной гордым знаменем не реет. Мое самоощущение – ремесленник. Мой идеал – Мастер. Но не тот, навязший в зубах, из пошлой и гнусной булгаковской книжки. А совершенно на него не похожий – настоящий, немецкой выделки: Meister.

Еще немножко из Пауля Герхадта, одного из главных поэтов для немецкого барокко, источника текстов для музыки Баха. Он не близок мне по причине моей абсолютной нецерковности, но прекрасен своей совершенно неземной чистотой и кристальностью.

Gib dich zufrieden und sei stille
In dem Gotte deines Lebens.
In ihm ruht aller Freuden Fülle,
Ohn ihn mühst du dich vergebens.
Er ist dein Quell
Und deine Sonne,
Scheint täglich hell
Zu deiner Wonne:
Gib dich zufrieden.

Мой упрощенный графоманский перевод, без сохранения изощренной метрики автора, увы (сходу не получилось, а времени на долгое корпение нет):

Да обретешь ты мир с самим собой
И в Боге бытия утихнешь своего.
Лишь Он тебе даст счастье и покой,
Напрасным будет труд твой без Него.
Он твой родник, Он солнце над тобой,
Он светит ярко, светит каждоденно,
Чтоб были дни твои вовек блаженны.
Да обретешь ты мир с самим собой.

И - два маленьких баховских опуса на этот текст - хорал и Geistliche Lied.





Просматриваю сейчас литературу о Гераклите и веером раскладываю переводы. И удивляюсь не столько одному явлению (ибо оно описано давно и не мною), сколько его масштабу: до какой все-таки степени английский - нефилософский язык; соответственно – какая нефилософская английская культура. Какая нечуткость к "метафизике", просто удивительно. Здравый смысл и ясность есть (и для философии это важно), но при этом - страх и аллергия на "заглядывание за перегородку".

А откроешь немецкий перевод с греческого - тексты сидят как влитые. Да, там есть философская традиция классиков (Кант, Гегель и пр.), разработанный словарь, но главное (без чего ничего не было бы) - нюх на метафизику. То, что по-русски называется навеки скомпрометированным словом "духовность"; только это духовность настоящая, не ряжено-матрешечная.

Русский, кстати, тоже мог бы быть хорош, потому что 
был выкормлен древнегреческим молоком. Мог бы, - если бы философская традиция Серебряного века не была выкорчевана. И еще одно "бы": если бы русская мысль получила хорошую латинскую прививку от лживости и мечтательности (прививку в виде схоластической и юридической культуры).

Но для текстов Гераклита, где философия сильно сдобрена поэзией, русские переводы вполне хороши. Ничуть не хуже немецких. А английские - просто катастрофа. Одно только это "and" между сомкнутыми парами противоположностей чего стоит; или "takes various shapes". Это просто клеймо безнадежности...

Бог:
день-ночь,
зима-лето,
война-мир,
избыток-нужда;
изменяется же, как огонь,
когда он смешивается с благовониями
и именуется по запаху каждого.

Gott ist
Tag Nacht,
Winter Sommer,
Krieg Frieden,
Überfluss und Hunger.
Er wandelt sich aber wie das Feuer,
die, wenn sie mit Duftstoffen vermengt wird,
nach dem jeweiligen Duft benannt wird.

God is day and night, winter and summer, war and peace, surfeit and hunger; but he takes various shapes, just as fire, when it is mingled with spices, is named according to the savor of each.

ὁ θεὸς ἡμέρη εὐφρόνη, χειμὼν θέρος...
Мой немецкий ist sehr langsam, на длинных поэмах быстро задыхается. А Paul Gerhardt (тот самый, из 17 века) коротко не пишет. Поэтому – мало-помалу, тут и там выклевываю всякие изюминки. Вот неожиданно наткнулся на источник вдохновения ломоносовских стихов о ночи и о северном сиянии:

Лице свое скрывает день,
Поля покрыла мрачна ночь,
Взошла на горы черна тень,
Лучи от нас склонились прочь.
Открылась бездна, звезд полна:
Звездам числа нет, бездне дна.
etc...

Размер тот же (4стЯ, и все окончания ударные), набор образов тот же: ночь, день, мрак, свет, множество звезд, открывшаяся сияющая бездна, волшебный свет, etc. Только тема другая: Герхардт – поэт чрезвычайно религиозный, по-немецки экзальтированный, иногда напоминающий Вагнера (который тоже часто видит волшебный свет – в Зигфриде, в Тристане...).

Schaut, welch ein Wunder stellt sich dar!
die schwarze Nacht wird hell und klar;
ein großes Licht bricht dort herein,
ihm weichet aller Sterne Schein.

Es ist ein rechtes Wunderlicht
und gar die alte Sonne nicht,
weils wider die Natur die Nacht
zu einem hellen Tage macht.
O schauet hin! Des Himmels Heer,
das bringt uns jetzt die Freudenmär,
wie sich nunmehr hab eingestellt
zu Bethlehem das Heil der Welt. 
etc...

Скородельный мой перевод, в размере автора (посему не буквальный).

Какое чудо, посмотри!
Мрак ночи – светом стал зари.
Великий свет нас осветил
И звезд сияние затмил.

Вот истинно чудесный свет;
Не солнце ветхое, о нет!
Назло законам естества,
Ночь стала, словно день, светла.
Взгляни! Хор ангелов с высот
Нам радостную весть несет:
Прославлен Вифлеем навек:
Спаслись в нем мир и человек.
etc...
P.S. На стихи Герхардта написано много хоралов и религиозных песен. Без него трудно понять немецкое барокко и Баха...
Устал я сегодня больше обычного. Прочту-ка что-нибудь утешительное. И кто лучше, чем немцы, спрошу я вас, способен дать это утешение?..

Но я вижу, что некоторые из вас как-то нехорошо ухмыляются. Не надо. Зря вы так. Только на дружбе с немцами поднялась наша культура, и только в ссоре с ними рухнула. Мы были отличной парой, мы были просто созданы друг для друга. Читайте немецкие стихи, слушайте немецкую музыку, дорогие мои, и будет вам утешение - в несбывшихся ваших надеждах. А другого утешения не будет, не ждите.

Такова моя вам руна на сегодня.

И стихи. Удивительные, мерцающие неземной красотой. (То, что некоторые, воровски моргая, называют «духовностью», растет именно оттуда, не сомневайтесь.) Вслушайтесь:

Über allen Gipfeln
Ist Ruh,
In allen Wipfeln
Spürest du
Kaum einen Hauch;
Die Vogelein schweigen im Walde.
Warte nur, balde

Ruhest du auch.


Их знают в переводе Лермонтова (неточном и упрощенном до уровня романса под гитару, и при этом все-таки самом адекватном и красивом; а точные переводы "мэтров" звучат какой-то глупой насмешкой).

А вот этих стихов в хорошем переводе я не видел. Они – почти о том же.


Der Bach hat leise Melodien,
und fern ist Staub und Stadt.
Die Wipfel winken her und hin
und machen mich sо matt.

Der Wald ist wild, die Welt ist weit,
mein Herz ist hell und groß.
Es hält die blasse Einsamkeit
mein Haupt in ihrem Schoß.


И в дополнительное нам с вами утешение – две картинки одного очень немецкого художника, всю жизнь писавшего неземной свет.

смотреть )