Для начала: греческая «гармония» – не «благостный покой и согласие», а скоба, металлическая скрепка (как в степлере, только побольше), используемая в кораблестроении для сцепления деревянных деталей. И потом – уже как метафора – «связь», «соединение», «сцепление» объектов, имеющих тенденцию расползаться в стороны. Скрепка, соединяющая листы в тетрадь, – гармония. Тетива, сгибающая лук, – гармония. Договор (потенциальных врагов) о ненападении – гармония. 

Т.е. внутри слова пульсирует потенциальный конфликт, расхождение. И гармония – это преодоление конфликта, установление зыбкого и напряженного, как у канатоходца, равновесия. Все это – вполне актуальные смыслы слова, их надо помнить и сегодня. А понимать гармонию как «тишь да гладь да божью благодать» – поверхностно и неграмотно. Гармония – слово взрывоопасное, как бомба с зажженным фитилем: внутри него полыхает война противоположностей.


Понять это можно из таких, например, текстов Гераклита о гармонии:
"Враждебное ладит, наилучшая гармония – из расходящихся, и все порождается Рознью". И еще: "Не понимают, как расходящееся согласуется само с собой: это перевернутая гармония, как у лука и лиры". Вариант из другого источника: "Единое, расходясь с самим собой, сходится, подобно гармонии лука и лиры".

Из последней фразы понятна логика Гераклита: изначальное простое единство раскалывается на враждующие противоположности, которые потом возвращаются к единству, только уже сложному и напряженному, – к гармонии.

И еще: гармония – тем сильнее, чем сильнее вражда, которую она «улаживает». Чем туже древко лука, тем большее усилие нужно приложить, чтобы стянуть его тетивой; чем масштабнее ссора, тем большее усилие нужно, чтобы ее примирить. Чем крупнее деревянные бруски и чем больше они стремятся расползтись, тем крепче требуется скоба, чтобы их сцепить. Поэтому и полноценную гармонию, явленную во всей своей красе и славе, надо искать не там, где тишина и покой, а там, где все кипит конфликтами.


Теперь можно подобраться и к основной фразе:


Harmon
íē aphanēs phanerēs kréissōn.

Гармония неявная – явной сильнее.

(Или – перевод попроще: 
"Тайная гармония сильнее явной". Или – позаковыристее, но ближе к стилю Гераклита: "Лад неявный явного крепче".)

Однокоренные слова «...неявная – явной...» тут нужны: в оригинале однокоренные антонимы
aphanēs и phanerēs как раз и изображают единство, расходящееся на противоположности. (Одинаковые окончания aphanēs phanerēs – дополнительная лукавая игра: так получилось, что первое ēs – именительный падеж, а второе ēs – родительный у слова с другим окончанием.) Возможно, чуточку точнее будет перевод: «Гармония неявная явленной крепче».

О чем вообще речь? Как всегда, отдельная фраза вызывает трудности, но если расширить контекст, станет чуть легче.


Гераклит – вполне открытый и здравомыслящий человек, несмотря на якобы-эзотерический стиль (эзотерика – это вообще «мудрость для бедных»; кич и фейк). И он вполне трезво замечает, что наиболее важные и трудные для понимания вещи «прячутся», ускользают от понимания. Не в смысле – «только для посвященных» (такой пошлости у него не бывает), а в смысле – требуют усилия, а еще – неординарных, непривычных для «нормального» человека ходов мысли.


Вот, например, такая нехитрая фраза: Природа любит прятаться (
phýsis krýptesthai philéi), с изящной аллитерацией в виде арки. Тут «природа» – не лужайки и пичужки, а «сущность»: т.е. «природа вещей» и «природа мироустройства» («Peri physeos», «О природе» – это жанр первых философских трактатов). Попросту говоря, «сущность вещей любит скрываться, т.е. не видна на поверхности, а требует умственного усилия и погружения». (Звучит банально, но во времена рождения и становления рационального мышления это надо было проговаривать.)

А вот – еще одна прекрасная формула, полная игры слов. Она – о том, что нужен не только интеллектуальный труд, но определенная открытость ума (
open mind), готовность к встрече с неожиданным и немыслимым, даже надежда на такую встречу. Вот она, в нескольких попытках перевода:

"Кто не чает не-чаемого, тот не выследит неисследимого и недоступного". Или: "Не ожидая неожиданного, не откроешь неоткрываемого и <не помыслишь> немыслимого". Или: "Кто не надеется на безнадежное, не разрешит неразрешимого и <не подступится> к недоступному".

Гераклит начинает, как все первые философы, с того, что сущность вещей не лежит на поверхности и не равна «очевидности»; что надо копать вглубь, искать за пестротой вещей – единство первостихии, за видимой бессмыслицей – Логос, смысл мира и т.д. Т.е. то, на что заточен философский тип рациональности.


Ведь чем занимается философия? Она пытается рационально мыслить о вещах, которые находятся ВНЕ человеческого опыта. Никому в обыденном опыте не даны «бытие», «единое», «логос», «эйдос», «сущность», «истина» и т.д. Их нельзя пощупать, понюхать и положить в карман. (Поэтому обыватель обычно весело ржет над философией: бугага, какая болтовня!) Это и есть, по Гераклиту, «неисследимое», «недоступное». Философ – это тот, кто пытается строить рациональные мосты от обыденного опыта – к вне-опытному. Самое краткое определение философии – это рационализация внеопытного. (А не «методология науки», или что там за бред нам впаривали на уроках марксизма.)


И Гераклит, как один из первых в истории философов, задумывается о том, что это за тип рациональности такой. Интересно же! Такая новинка! Он, конечно, сразу отсекает припадочных болтунов с «собственным разумением»; это неинтересно. Но ему снова и снова приходится спорить с обыденным сознанием и доказывать, что философия – другой тип мышления. Ничуть не менее здравомыслящий, просто другой. Он предостерегает от обывательского педантизма: ум нельзя зацикливать на житейском; ум должен быть готов совершать восхождение к тому, чего в жизни не встретишь.


Или – глубоко нырять. Вот вам метафора философии. Мы не можем жить под водой. Это несвойственно и неестественно для нас. И вещи, лежащие на дне моря, нам недоступны. Они – вне нашего обыденного опыта. Но! Если потренироваться, научиться плавать и долго обходиться без дыхания, то до них можно и добраться. Это не вполне естественно, это трудно, но это – возможно.


(Кстати, Сократ, прочитавший книгу Гераклита, использовал ту же метафору. «То, что я понял в ней, было прекрасно; то, чего не понял, наверное, еще прекраснее; но вообще там нужен Делосский ныряльщик».)


И вот, Гераклит говорит, что философский ум должен быть нацелен на то, что «под водой», т.е. на то, для обычного житейского ума «неисследимо» и «немыслимо». Т.е., должен «надеяться на безнадежное», «чаять не-чаемое» и «ожидать неожиданное»...


Теперь – к основной фразе: 
"Гармония неявная – явленной крепче". Мое толкование таково: мир полон очевидных связей, данных в обыденном опыте; но его конструкция становится понятной, только если рассматривать связи, не данные в опыте, а описываемые в философских категориях: космос и перво-огонь; единое, расходящееся на противоположности; бог как сцепленные противоположности (деньночь, зималето, нуждаизбыток)  и т.д. Все эти связи и сцепления гораздо важнее; они «рулят» миром в большей степени, чем простодушно наблюдаемые скрепки-гармонии – муж и жена, стянутый тетивой лук и т.д.

Но фраза говорит и о самих текстах Гераклита – этом «коде мира», его «словесной модели». По тем обломкам, что остались, можно судить, что Гераклит строил свою книгу как кристалл, как систему связей: ключевые слова («термины») строго отбираются и между ними плетутся паутины связей. Это такие понятия, как «единое», «общее», «огонь», «возгорание», «угасание», «космос», «вражда», «гармония» и т.д. Каждое такое слово «лучится» множеством связей с другими. В результате каждая фраза читается как химическая формула. (Возможно, я когда-нибудь доберусь до того, чтобы нарисовать эту менделеевскую таблицу языка Гераклита.)


Конструкция книги «Музы» (насколько можно судить) обладала уникальной строгостью и сложностью. Какие-то части понятийной конструкции («несущие опоры») были терминологически строги и незыблемы, какие-то – более гибки: слова варьировались, заменялись синонимами и метафорами. Поэтому 
"скрытая гармония (или система связей) сильнее явной" – сказано и о собственном тексте, это замечание о том, как должны строиться философские конструкции и тексты.

Но книга «Музы» – еще и поэзия, уникальная, новаторская, крепко-накрепко скрепленная скрепками звуковых связей (фонетика, ритм, этимология). Это 
 Форма. И, как поэт-мастер, он замечает, что связи, выпяченные напоказ, – не имеют большой силы и ценности. По-настоящему сильный эффект дают связи «спрятанные», подспудные.

Это – вообще один из секретов мастерства (поэта, художника, архитектора, композитора): прячь свои конструкции от глаз подальше; подспудно они сработают сильнее.


Вопрос об индивидуальной этике возникал в истории не раз. Еще до Осевого времени строились разные модели: «путь познания», «путь служения», «путь самовыражения», «путь удовольствия». (Первым Фаустом, например, был Гильгамеш: «путь познания»). 

Но в итоге все разнообразие моделей сводится к паре противоположностей: 1) те, кто пришли, говоря евангельским языком, «во имя свое», самовыразиться, снискать личный успех, потешить свое самолюбие; 2) те, кто пришли «во имя» чего-то высшего: бога, искусства, родного города, церкви, истины, прекрасной дамы, 
 тут список можно продолжать долго. Т.е., либо самопоклонение, либо поклонение чему-то (кому-то). Либо эгоизм, либо служение. В искусстве это разделение лучше всего обозначить как путь Нарцисса и путь Орфея. 

Вчера я писал о том, как Гераклит реагировал на рождение индивидуального мышления в Осевую эпоху. Он тоже пишет о развилке, о разделении мыслителей на «припадочных» оригиналов, культивирующих «собственное разумение», и мыслителей с этикой служения, которые на свой страх и риск, под свою ответственность ищут понимания истинного порядка вещей, пытаются слышать Логос и следовать ему.

"
Бодрствующие живут в одном общем мире, а из спящих – каждый отворачивается в свой собственный. <…> должно следовать всеобщему, но хотя Логос – всеобщ, большинство живет так, как если бы у них было собственное разумение."

В последний раз смена моделей случилась в XIX веке, когда коллективное (цеховое и корпоративное) мышление вновь сменилось индивидуальным. В искусстве наступил расцвет нарциссизма, подобного которому история не знала: романтическая этика самовыражения и индивидуализма захлестнула и развратила умы и надолго стала мейн-стримом. Были люди, пытавшиеся сопротивляться; были и пытавшиеся осмыслить; но ясную картину произошедшего можно найти у немногих авторов. 

К сожалению (или к счастью) лучший образец осмысления остается доступным лишь тем немногим, кто способен прорваться сквозь длинные оперы Вагнера. Они тяжелы и сверхплотны, требуют тренировки и выносливости; но те, кто преодолел препятствия, оценит, сколько там ума и юмора, глубины и иронии. Это топ-левел мирового искусства; мало что способно устоять рядом. 

В «Нюрнбергских мастерах пения», единственной комической опере Вагнера, подробно обдуманы почти все основные грани проблемы «человек и искусство». Встреча юного таланта с проф. сообществом, новизны с консерватизмом, мелочного школярства с вИдением широкого горизонта, мудрости мастера и педантизма «эксперта по искусству»,  все умно, глубоко, свежо, небанально и при этом уморительно смешно (живой укор тем, кто считает немцев неспособными к остроумию). 

Но одна из главных тем, занимающих Вагнера, – смена эпох: эпоха корпораций сменяется эпохой личностей. И тут Вагнер говорит – внимание, развилка! Личность личности рознь. Он, правда, не описывает романтический тип нарцисса-самовыраженца (зачем? об этом свистит каждая птица на дереве и каждая газета в киоске); но зато делает то, чего не сделал никто другой – предлагает альтернативную, не нарциссическую модель этики: рыцарскую. 

Вагнер, как умный автор, не сразу дает готовый образ, а показывает его формирование: талантливый, но плохо обученный юноша (Walter Stolzing, т.е. «господин» и «гордец»), поначалу заносчивый и неумный, постепенно, в результате общения с мастером, поднимается до понимания своего места в искусстве, в том числе своего долга преемственности – по отношению к уходящим в историю корпорациям «мастеров пения».

Что такое рыцарь? Это индивидуал, одиночка, принимающий решения самостоятельно и сам за них отвечающий; но его жизнь – не «делай что хочешь», не самоудовлетворение, а служение (церкви, сюзерену, прекрасной даме, прекрасной цели). Он пришел не «во имя свое», а ради чего-то большего и высшего, чем он сам. Никто его не заставляет; никакие корпоративные правила на него не давят; он свое служение предписывает себе сам.

Действительно, рыцарь – самое точное слово для выражения всей этой совокупности качеств. Это метафора, конечно, ибо никто не будет, 
заковавшись в латы, скакать на коне и тыкать вокруг себя тяжелым копьем (хотя иногда так хочется!).  Но это метафора, работающая лучше любого «термина». 

Рыцарская этика не стала, да и не могла стать ведущей и доминирующей; нарциссов всегда больше и ведут они себя громче. Но заслуга Вагнера – в том, что он выточил эту культурную нишу, создал хорошо продуманную этическую модель, и предложил тем, кому чужд путь Нарцисса, готовое «рабочее место».

И в его время, и сейчас – юный неокрепший организм, входящий в мир искусства, имеет готовый выбор. К известному с античных времен выбору между Нарциссом и Орфеем Вагнер сделал уточнение: этика сегодняшнего Орфея – рыцарская. Нужно заковаться в тефлоновые доспехи и ни на что не оглядываться. Ты – на службе; но не полковой-солдатской, а одинокой, рыцарской.
 


В свое время и Дюрер об этом думал. Вот его образ служения:

Наглость надо гасить пуще пожара. (Húbrin khrē sbennúnaillon ē purkaiēn.) 

Hubris у греков – не только «наглость» и «гордыня». Это нарушение главной их ценности – Меры, выход за ее пределы. И это не всегда плохо. Например, греческий герой – это не столько храбрец, сколько, во-первых, получеловек-полубог; а во-вторых, человек «выдающийся» – в прямом смысле слова: торчащий за пределы отмеренного ему Lebensraum. Cовершивший нечто сверх меры, а потом – наказанный за это богами. 

Один из любимейших греческих образов – герой, гордо и храбро нарушающий меру, но в итоге гибнущий. Не просто храбрец, и не просто гибнущий, а и то и другое вместе: сначала взлетишь Икаром, потом упадешь, опаленный солнцем.

А не погибнуть нельзя: наказание обязательно. Над людьми и богами царит Неизбежность (или Необходимость, Ananke, «судьба»), и она следит за соблюдением Меры. И боги, даже если симпатизируют герою, вынуждены его в конце концов покарать, подчиняясь Необходимости. 

Таков культурный фон. Но Гераклит – не поэт и не мифолог; он «не ест из рук» родной культуры. Он философ; он мыслит сам, исходя из того, что "мышление присуще всем; и каждому дана способность себя познавать и мыслить здраво". 

Мифология – это общепринятый код описания мира. А философ создает свой собственный код, свою систему понятий, обдуманную и рационально обоснованную. И тут – тонкий момент: многие слова из мифологического или общекультурного кода встречаются и в словаре Гераклита, и не всегда ясно – принимает он их или оспаривает. 

Например, фраза "павших от Ареса (= в бою) и боги чтут, и люди"– это скорее всего, присоединение к традиции; точно сказать трудно, потому что порядок фраз утрачен, контекста нет. А "они совсем не знают, что такое боги и герои"– резкое разногласие с традицией. 

Поэтому, подбираясь к пониманию его фразы о hubris, которую"надо тушить быстрее, чем пожар", надо точно очерчивать зону разговора. Прежде всего, конечно, речь идет о политике, ибо мы в Греции. Т.е., гасить надо обе возможные формы «наглости»: бунт (hubris снизу) и тиранию (hubris сверху). 

Хотя Г. поначалу производит впечатление элитариста ("одного я предпочту десяти тысячам, если он наилучший"), он все-таки выше всего ставит Закон – «земное» отражение всемирного закона, Логоса: "народ должен драться за закон свой исконный, как за стены города". А все «беззаконники» – и бунтовщики, и узурпаторы-тираны – должны гаситься быстро и беспощадно. С этим все ясно. 

Но Г. – философ, дающий код описания мира, а не только политики; соответственно, должен быть и более широкий горизонт «наглости» и той «меры» или «закона», который она нарушает. Тут поможет другая фраза, восходящая от политики к гносеологии и выше, к мироустройству:

"С умом говорящие должны опираться на всеобщее,
Как город опирается на закон; а город – и еще крепче!
Ибо все человеческие законы зависят от единого божественного:
он простирает свою власть куда угодно;
и всему он довлеет, и все превосходит.
"

«Всеобщий» и «единый божественный» закон, как Г. поясняет в другом месте, - это и есть Логос. 

В этом контексте hubris может означать только одно – самонадеянное частное мнение, игнорирующее всеобщий Логос. Философия Гераклита – конечно, тоже «частное мнение»; но есть и отличие. Гераклит ищет связи с Логосом, пытается опереться на единое и всеобщее (рациональность всеобща, по Г.); ему важно именно это, – а не просто выставить себя оригиналом и самовыраженцем, носящим «свое мнение» как павлиний хвост. 

На дворе  Осевое время, появилось индивидуальное мышление; и Г. говорит (внимание, развилка!): оно может быть двух типов – с умом говорящие опираются на единый Логос; а впавшие в самомнение лопочут каждый о своем. 

"Бодрствующие живут в одном общем мире, а из спящих – каждый отворачивается в свой собственный."

Или: 
"... должно следовать всеобщему, но хотя Логос – всеобщ, большинство живет так, как если бы у них было собственное разумение." 

Об «оригиналах» с «собственным разумением», 
– Г. еще называет его «самомнением»,  он потом говорит с предельной резкостью"Самомнение – это падучая болезнь". И, конечно, этих припадочных наглецов-оригиналов, восстающих против единого разума и законов мироустройства, ему хочется "гасить пуще пожара". 

Но есть и еще один уровень «наглости», о котором рассуждает Г., – уже надчеловеческий: "Солнце <...> не преступает положенных ему границ, а если преступит, его разыщут Эринии, помощницы Дике (Богини-Правды)". Т.е. даже для Солнца-Гелиоса найдется «высший суд», если оно впадет в hubris и преступит свои пределы. 

Так что, говоря о наглости, которую надо гасить проворнее, чем пожар, Гераклит, скорее всего, не имеет в виду мифологическую гордыню и героев вроде Ореста (которого за убийство матери преследовали Эринии, помощницы Дике).

Но он явно упоминает хюбрис на трех уровнях мироустройства: 1) в политике - у нарушителей законов города, бунтовщиков и тиранов; 2) в познании - у «припадочных», т.е. оригиналов с самомнением и «собственным разумением»; 3) в целом космосе - например, у Солнца, которое тоже не должно преступать своей меры, а не то и его постигнет "кара"
... 

(Этот разговор не окончен, у него будет боковое ответвление.)

(Я понимаю, что своей Гераклитиадой могу распугать даже тех немногих читателей, которых имею. Автор этот – не пряник, чего уж там. Простите, братцы и сестрицы, и смело пролистывайте, если неинтересно. Я никому не «открываю глаза», мне эти штудии нужны для определенных целей, а жанр блог-поста помогает организоваться. Простите за доставленные неудобства. Итак, сегодняшняя доза. Кто не спрятался, я не виноват.)

Бессмертные смертны,
смертные бессмертны.
Живы – смертью друг друга,
жизнью друг друга – мертвы.


Это один из самых крепко сколоченных текстов Гераклита, рисующих его двоякодышащий мир. Это – не броский уайльдовский парадокс на потеху публике; нет, это очень строгий словесный кристалл, закольцованный словесный рисунок, подобный графическому символу инь и ян.



Я уже писал, что процесс угасания огня = формирования мира и процесс возгорания огня = гибели мира можно представить себе последовательно, один за другим, как цепочку превращения стихий: огонь – воздух – вода – земля, и обратно: земля – вода – воздух – огонь; Гераклит это называет «путь вниз» и «путь вверх». Но их можно представить и параллельно, в вечном взаимодополнении или даже тождестве: «Путь вверх вниз один и тот же» - подытоживает Гераклит в своей грамматически двусмысленной манере.

Всякое явление или процесс имеет двоякое прочтение: в «коде возгорания», т.е. смерти мира, и в «коде мирообразования», т.е. смерти огня; и каждая из сторон питает другую. Жизнь мира питается смертью огня, а жизнь огня питается смертью мира. 

Оборотной стороной жизни является смерть, а смерти – жизнь. Но в перспективе Единого противоположности преодолеваются:

Одно и то же для Единого
живое и мертвое,
бодрое и спящее,
юное и старое.
Ибо то, обернувшись, есть это,
А это, вновь обернувшись, есть то.


Но Гераклит идет дальше: он говорит не только о жизни и смерти, но еще и о бессмертности и смертности. Что он может иметь в виду, что вообще бессмертно и смертно? Бессмертны и вечны – боги; а еще
 – истинный Логос; а еще – царящее над миром Единое. Смертны и временны – люди; а еще – неистинные мнения; а еще – множество вещей мира.

Это 
 уже более интересные ракурсы взаимооборота. Боги живы смертью людей, люди живы смертью богов. Истинный Логос жив смертью неистинных мнений, мнения живы смертью Логоса. Единое живо смертью многого, многое живо смертью Единого. (Вот так, потихоньку можно нащупать стальную конструкцию гераклитовской мысли...)

Только одно «но». Истина и мнения, единое и многое мы вполне можем понять как оппозиции; но «люди и боги» - никак. Для нашего уха это просто иерархия, без противоположности. Но греки постоянно заменяли слова «люди» и «боги» парой антонимов: «смертные» и «бессмертные». Для их культуры это самая настоящая противоположность. Так
 что никаких «но»: люди и боги - пара противоположностей.

И, попав в мир Гераклита, она включилась в инь-яновскую игру взаимоисключения-взаимодополнения: боги живы смертью людей, люди живы смертью богов. Или, если сказать это упрощенно-понятийно: божественное – это ино-бытие человеческого, а человеческое – это ино-бытие божественного.

Или – словами автора:

Бессмертные смертны,
смертные бессмертны.
Живы – смертью друг друга,
жизнью друг друга – мертвы.

The Guardian выдала пламенный заголовок: 'The president is a pyromaniac': the week Trump set fire to the White House. Гардиан – газета, которая вообще отличается wishful thinking, и которая уже давно ждет не дождется полной катастрофы Рыжего (что не очень мудро, ибо такая катастрофа может дорого обойтись всему миру), на этот раз поставила точный диагноз: Рыжий – не созидатель, а поджигатель. Строительному труду он предпочитает лазерное шоу. 

Сейчас речь идет лишь о том, чтобы он не устроил поджог большего масштаба, т.е. не пришел к мысли, что только война может решить (нерешаемую) проблему его политической импотенции.


Раннехристианский писатель Ипполит написал книгу «Опровержение всех ересей», в которой он, к счастью, не облаивает «еретиков», а проделывает чрезвычайно корректный разбор их учений: обильно цитирует источники и пересказывает их так, чтобы это не выглядело карикатурой. (Через много веков, в эпоху высокой схоластики, подобная культура полемики стала нормой: прежде чем критиковать, нужно было изложить учение оппонента так, чтобы он признал его не искаженным.) 

Так, благодаря интеллектуальной честности Ипполита, сохранилось много фрагментов из утраченных текстов античности. В частности, его книга – один из главных источников, по которым восстанавливается философия Гераклита. Там, правда, цитирование неотделимо от пересказа, и не всегда можно распознать, где чьи слова. Но если фраза процитирована и у других авторов, то цитату можно считать надежной. 

Вот, для примера, один из пассажей из «Опровержения всех ересей» (выделенные фрагменты считаются несомненными цитатами): 

"Гераклит учит и о суде над миром, и о том, что все в нем будет охвачено огнем. Всех и вся грядущий Огонь рассудит и захватит, – говорит он. Он считает этот огонь обладающим сознанием и причиной управления Вселенной, о чем говорит так: Всем правит Перун [= удар грома и молнии; то, что мечет Зевс]."


"Перуном же он называет вечный Огонь. Он также называет его Нуждой и Избытком. Нужда, или нехватка огня, на его языке – это диакосмеза [= «рас-порядочивание», космообразование], а избыток огня – экпироза [= воспламенение, сгорание.]"

Вот такой вот уровень диалога, оцените. Он даже аккуратно берет в рамку словарь Гераклита: «на его языке»... (Все-таки, между ними 700 лет, как от нас - до позднего Средневековья.)

И – вот на чем я хотел бы остановиться. Хлесткая фраза «Всем правит Перун», которую можно перевести более огненно: «Всем правит Молния», имеет столь же хлесткое продолжение, процитированное у Аристотеля: «И всякая скотина его (Перуна) стрекалом пасется». Иногда переводят «Всякая тварь бичом пасется», но в оригинале – явно острый наконечник «погоняла», т.е. стрекало, которым погонщики гонят скот. 



Это, мне кажется, две половинки единой, чисто гераклитовской фразы:

Всем правит Молния, и всякая тварь ее стрекалом пасется.

У Вагнера есть такой персонаж Хундинг (от Hund – собака); образ «псиглавца», «человекообразной собаки», олицетворение «человеческого лая»: самодовольный традиционалист-охранитель, «настоящий мужик», злобный ватник хам. (Странно, что нацисты, любившие Вагнера, не видели в нем свого идеального отражения, а грезили о совершенно непохожем на них Зигфриде.) Но это – присказка, а сказка – о другом. 

...Философия, как известно, родилась в VI веке. Через пару сотен лет, ко времени Сократа и Платона, люди уже понимали, что это отдельная форма мышления, со своим смысловым пространством (т.е. свой предмет разговора, свой тип логики), которую нельзя путать ни с математикой, ни с естествознанием, ни с «житейской мудростью», потому что если мы прикладываем правила одного смыслового ряда к другому смысловому ряду, получается абсурд. Гармонию так же глупо поверять алгеброй, как и алгебру – гармонией; у каждой – своя логика и свои критерии истинности. Всякое знание имеет свои границы применимости; но в ту эпоху это уже не надо было объяснять. 

А вот во времена первых философов объяснить кому-либо, что возникший «дискурс» – это нечто особенное, и его нельзя мерить правилами других знаний, было очень трудно. Философы были предметом жестоких насмешек, а то и погромов (пифагорейцев погромили нешуточно); и в битвах за уважение к новой дисциплине им приходилось несладко. 

Фалеса облаивали за непрактичность («ну и что пользы в твоей философии? Одна болтовня»), и ему пришлось доказывать, что он не дурак и не фрик: отложил свои штудии, за пару лет заработал большие деньги на оливковом масле, а потом закрыл бизнес. Показал, что он тоже может быть «как все», просто ему это неинтересно. 

Эмпедокл пошел по пути Сальвадора Дали («пока все разглядывают мои усы, я, спрятавшись за ними, делаю свое дело»). Чтобы показать, что философия – дело особенное, а заодно перехватить инициативу у насмешников, он создал себе сверх-яркий медийный образ: расхаживал в пестрых одеждах, говорил с громким торжественным завыванием, и даже умер театрально, бросившись в жерло вулкана. 

А Гераклит, предмет моих ночных бдений, был явный социопат, предпочитал уединение и сравнивал его с положением бога во вселенной: «Единое Мудрое от всего отделено (отдалено)». 

На всеобщее непонимание философского «дискурса» он страшно сердился, но объяснять ничего не хотел (терпение явно не было его forte). И не жалел ядовитых слов в адрес «глухих к Логосу». Их вздорную критику нового типа знания он сравнивал с поведением собак, которые облаивают незнакомых: 

Ведь и собаки лают
на тех, кого не знают.

Я не знаю, знал ли Эсхил о книге Гераклита. Они относятся к соседним поколениям (Э. на 19 лет младше); возможно, книга Г., посвященная им в храм Артемиды в Эфесе в единственном экземпляре, не успела так быстро дойти из Малой Азии до Афин. Известно, что Сократ и его ученики в Афинах читали Г., и Сократ восхищался, только это было уже полвека спустя. 

Но все это не так важно, важна мысль: и у Эсхила намеком, и у Гераклита более явно – присутствует мысль о едином великом Боге, который и принимает имя Зевса, и одновременно дистанцируется от него, т.е. не хочет быть полностью уравненным со «сказочным персонажем». 

Это отношение к имени бога (и именно Зевса) я больше нигде у греков этой эпохи не встречал. Правда, это не показатель; мои знания – очень неполные и клочковатые; возможно, это была распространенная мысль. Но, учитывая, что Эсхил и Гераклит довольно часто оказываются близки (хоровые философские медитации у Эсхила часто напоминают тексты Г.), их перекличка интересна. 

Эсхил, «Агамемнон» (пер. Апта): 

Кто бы ни был ты, великий бог,
Если по сердцу тебе
Имя Зевса, "Зевс" зовись. 

Гераклит (пер. Лебедева): 

«Одно-единственное Мудрое [Существо] 
называться не желает и желает
именем Зевса». 

Ну или так (пер. мой), ближе к гераклитовской кристаллической манере: 

Единое-Мудрое-Единственное
зваться не желает и желает
Зевсовым именем. 

Это не очень привычная нам форма отношений с именем: оно принимается и отвергается. Личность бога одновременно раскрывается в имени и скрывается за ним (в другом тексте у Гераклита Аполлон «не говорит, не скрывает, а знаменует»). Имя – как театральная маска, символически открывающая личность, но одновременно скрывающая лицо.

Имя бога – не ложное, не фальшивое, не псевдоним; его нельзя просто так отбросить. Но и простодушно принять – тоже нельзя; оно ничего не скажет об истинной сущности того, кто за ним скрывается. 

Тут, на самом деле, видно, как работает мифологическое мышление: миф – не ложь, не выдумка (только журналисты используют «миф» как синоним «лжи»), но и не полная правда. Это символ. Это сюжет, свидетельствующий о некоей правде, знаменующий ее; но не равный ей. 

О какой правде говорят мифы? О правде этой культуры, о ее аксиомах, о ходах мысли, не требующих доказательств и обоснований, не вызывающих сомнений и обсуждений. Мое определение: «мифы – это модели мышления, развернутые в сюжеты». При этом, сюжеты нельзя отбросить, «перевести» на разумный язык. Они остаются «оптическим прибором», через который мы видим смысл.  

В случае с именем Зевса – похожая история. Мифологическая «биография» Зевса – это не буквальная правда, а греческие представления о верховном боге, символически развернутые в сюжеты. Бог, для греков, особенно для мыслящих греков, это одновременно и Зевс, и не Зевс. Это – то, о чем имя Зевса лишь символически свидетельствует. Это то, что можно увидеть, глядя в имя Зевса как в телескоп...

augē   xērē   psychē
sofōtátē     kai arístē

луч       сухой       душа
мудрейшая   и лучшая

Еще один шедевр «кристаллического стиля» Гераклита. Из фразы отжато все лишнее (и даже нужное – например, связка
estin, «is»). Т.е. сама фраза высушена до состояния «сухого луча».

Плюс двусмысленность: второе слово одинаково относится к первому и третьему: луч сухой(ая) душа. В оригинале они все – женского рода. Поэтому некоторые переводчики просто отбрасывают первое слово и переводят «сухая душа – мудрейшая и наилучшая», исходя из того, что в других текстах Г. высмеивает «влажный», чувственный тип души - как у пьяных. Например:

Когда напьется человек,
дитя ведет его незрелое,
а он шатается
и сам не знает, куда ступает,
ибо влажна его душа.

Но отбрасывать слово «луч» нет оснований. Причем, оно непростое: Г. не использует обычное fōs или faos, а берет редкое augē: это сияние, луч, даже «свет очей» (das Augenlicht), но также и рассвет, первый утренний луч, и вообще – всякое начало, beginning. Корень слова – тот же, что у augment, означает рост, развитие, увеличение. «Сухой луч» - очень бедный перевод, но остальные («сухой блеск», «сухой свет») хуже. «Луч» хотя бы содержит идею движения.

Теперь можно вернуться и вслушаться в текст Гераклита:


aug
ē   xērē   psychē
sofōtátē     kai arístē

луч       сухой      душа
мудрейшая  и лучшая

Лучший тип души для него – сочетание подвижного, растущего света и сухой трезвости. Это не холодная сухость души черствого человека, «сухаря». Это не холодная влажность души лентяя и чревоугодника. Это не горячая влажность души сладострастника, эротомана. Это – сухое сияние растущей вверх души («душе присущ самовозрастающий логос»), что точнее всего можно было бы назвать «духовностью», если бы это слово не было так опорочено и дискредитировано в постсоветском русском языке. 

В «Орестее», единственной сохранившейся трагической трилогии, изрядный кусок текста посвящен полемике с Дельфами, точнее, с ритуалами религии Аполлона. Эсхил, как всякий греческий мыслитель, относился к традиционным культам и ритуалам трезво-скептически (все-таки, Осевое время), и посему не жалел сатирических красок, чтобы показать, что все эти «очищения» - чистое жульничество и суеверие.

А надо помнить, что трагедия у греков была не только развлечением, но прежде всего богословским жанром. Поэтому, споря с Дельфами, Эсхил с ухмылкой показывает, что «очищения» Ореста от матереубийства не происходит: омовение кровью поросенка и прочие ритуальные глупости не работают. И только народный суд в Афинах оказался способен решить проблему, разорвать цепь злодейств и отмщений. Т.е. «Орестея» - это такое богословское обоснование демократии и суда присяжных.

Любопытно, насколько
 в унисон с Эсхилом высмеивает дельфийские ритуалы Гераклит:

Тщетно ищут они очищения от пролития крови в том, что марают себя кровью. Это как если бы кто-нибудь, попав в грязь, грязью же пытался ее смыть. Всякий кто заметил бы, что он так поступает, счел бы его сумасшедшим.

И статуям этим они молятся, как если бы кто-нибудь пожелал побеседовать с домами.

Они совсем не знают, что такое боги и герои.

«Древний пластический грек», как известно из Козьмы Пруткова, Лосева и других великих классиков, всякую мысль воспринимал как зрительный образ. Отсюда самое греческое из философских понятий – «эйдос», «идея», т.е. «вид», «образ». Сюда же относятся «морфэ» (форма) и «атом» (который изначально тоже был этаким маленьким «видиком»).

На этом фоне впечатляет радикальность двух «диссидентов», двух «не-греческих» греков – Пифагора, положившего в основу мироустройства Число, только умопостигаемое, без всяких «видиков»; и Гераклита, предложившего Слово, Логос, который надо услышать.

Мы привыкли считать слуховой культурой еврейскую, т.е. библейскую, а потом и отпачковавшуюся от нее христианскую (правда, христианство потом платонизировалось и вобрало в свою традицию зрительную культуру греков).

Но вот, известные фразы типа «вера от слышания», «имеющий уши да слышит», «глас вопиющего в пустыне» и еще десятки подобных формул слуховой культуры вполне могли бы принадлежать и Гераклиту. Странным образом, Г. оказался намного ближе к Иерусалиму, чем к Афинам. А уж начало гностического евангелия «В начале было Слово (логос), и Слово было у Бога, и Слово было Бог» - это чистейший, неотредактированный Гераклит, и по смыслу, и по словарю, и по стилю.

Гераклитовский Логос, насколько можно понять, соотносится с Богом как две стороны монеты. Но что такое его Логос? Если миропорядок сам по себе он называет «космос», то логос = смысл этого миропорядка, логика мира, все что можно помыслить и рационально изложить. Логос – это и смысл, и вместе с тем «речь», т.е. Текст, излагающий этот смысл. Соответственно, обличая невежество и непонятливость, он называет их глухотой.

И свое сочинение, которое было написано в популярном в 6-5 веках жанре «о природе» и называлось «Музы», он начинает так (я не ставлю запятых там где есть двусмыслености типа казнить-нельзя-помиловать):

Хотя Логос этот существует вечно неспособны понимать его люди -
ни прежде чем услышат, ни услышав в первый раз.
И хотя все совершается по этому Логосу они остаются невменяемыми,
Подступая к понятиям и явлениям, которые я тут излагаю.
<…>
Неспособные понять услышанного подобны глухим.
Это о них сказано: "Присутствуя, отсутствуют".
Не заслуживают они доверия, ни слушать не умеющие, ни говорить.

Гераклит, конечно, мизантроп. Но по поводу мизантропии надо понимать несколько вещей.

Во-первых, нельзя ее путать с просто злобным нравом; ничего общего. Во-вторых, в мизантропии – больше гуманизма, чем во все-принимающей свойскости. Потому что мизантроп держит планку представлений о человеке высоко и опускать ее не желает; он помнит, чтó отличает человека от скотины. Он понимает, что высоко стоящей планке не соответствует почти никто; но ему важно сохранить настоящую систему этических координат – не для других, так для себя.

А все-принимающий, прагматический, «реалистический» взгляд на человеческое сообщество – крайне антигуманен, потому что требует безразличия, цинизма, опускания планки далеко вниз и отказа от системы координат. Мол, «везде так», человек несовершенен, все мы свиньи, так не будем уж очень задирать нос над корытом.

Но как тогда быть с добротой, с не-суждением других, с той согревающей человечностью, без которой мир был бы невыносим? На мой взгляд, ее нельзя принимать как granted: она всегда немножко чудо, всегда иррациональна. Доброта несправедлива, только в «хорошую» сторону: мы даем другому то, чего он, скорее всего, не заслуживает.

И еще – доброта легко соединима с мизантропией, но плохо сочетается с «везде так», «nobody’s perfect» и прочими премудростями цинизма.

Собрал в цепочку его микро-тексты о мышлении и познании. Нарисовалась картинка, прекрасно иллюстрирующая революцию Осевого Времени. Переход от знаний, вручаемых нам богами, к знаниям, добываемым самостоятельно. От вещающих оракулов – к исследованию, причем исследованию самого себя: самопознанию. (Правда, надо помнить, что «познай себя» было древним девизом Дельфийского святилища Аполлона.) Переход от коллективной религиозной мудрости к индивидуальному рациональному знанию.

 

Логика такова: 1. Боги мудры, но они лишь подают нам знаки, посылают символические сигналы. 2. Люди же, хоть и опираются на божественное, способны мыслить и сами, рациональность едина для всех (а не у каждого своя). 3. Основной прием – интроспекция; самопознание; и это – получше, чем Сивиллины прорицания. 4. Человеческой душе присущ разум = логос, обладающий уникальной способностью: развиваться, изменяться, расти, учиться. 5. Его возможности безграничны.

 

Владыка,

оракул которого в Дельфах,

не говорит, не скрывает,

но знаменует.

 

Сивилла,
выкрикивающая безумными устами
невеселое, неукрашенное, неумащенное,
на тысячи лет проникает
голосом своим через бога

 

Не <одним лишь> человеческим путем,
но с помощью богов,

лучше Сивиллы я все прояснил.

 

Я исследовал самого себя

 

Всем людям дано

себя познавать и здраво мыслить;

мышление обще для всех

 

Душе присущ Логос,

растящий сам себя

 

Пределов души - не найдешь,

каким бы ни направился путем:
так глубок ее Логос

Не знаю, будет ли это кому-то интересно; просто выкладываю кусочки своих досужих Гераклитовых штудий.

Сегодня - один из самых красивых и самых загадочных текстов Гераклита, B-26 DK, с невероятным разнобоем переводов: столь же разных, сколь и малоосмысленных. Рискую ускорить мировую энтропию добавлением своего перевода. (Не окончательного; только набросок.)

Текст намеренно темный и неоднозначный; закрытый, как «мандала для посвященных»; имеющий несколько грамматических и семантических решений; именно так он, скорее всего, и задуман. (Отсюда и разнобой переводов). Передать эту многомерность невозможно, переводчику приходится выбирать одно решение. Но даже его трудно сделать легким для понимания. По крайней мере, попытаюсь точно передать стиль Гераклита...

Человек в ночи
свет себе зажигает собою.
Он мертв, угасая очами;  
Но жив: возгорается из мертвого.
От спит, угасая очами;  
Но бодр: возгорается из спящего.

Ну, что тут скажешь... Скорее всего, речь идет о картине мира как возгорании и угасании огня: огонь остывает – рождается мир, огонь разгорается – мир исчезает; причем эти процессы можно себе представить не только последовательными, но и параллельными. Отсюда постоянные утверждения (в других текстах): жизнь и смерть – одно, сон и бодрствование – одно; каждое из качеств – лишь «сторона медали».

Поэтому, умирая и угасая, мы одновременно воспламеняемся к жизни (т.е.: живое в нас угасает, мертвое возгорается); а засыпая и закрывая глаза, одновременно воспламеняемся к бодрствованию. Как-то так... (При этом я вполне сознаю, что попытка объяснить это коротко и ясно только сгущает мрак).

Меня не смущает, если студент чего-то недопонимает, чему-то противится, что-то не приемлет, над чем-то иронизирует. Это бодрит. Тем интереснее найти общий язык. (Кроме случаев, когда это явный пустоцвет, этакий глумливый циник, которому все равно; ну с ними просто, это люди посторонние, им надо вовремя показать на дверь). 

Но что меня всерьез напрягает – так это восторженная реакция, радостное записывание каждого слова. Тут я нешуточно пугаюсь и не знаю, как быть. Т.е. я вижу, что если через минуту начну говорить противоположное, клиент не моргнет и глазом, и восторг будет точно таким же. Как Петрушка у Гоголя любил читать не ради содержания, а бескорыстно – ради процесса складывания букв в слова; так и «восторженник» интересуется не предметом разговора, а самим фактом «воссиявшего перед ним света Истины». И это, конечно, самый удручающий тип дурака – дивящийся дурак с сияющими глазами.

Получается по-разному: некоторые из восторженных потихоньку чему-то учатся и становятся вменяемее; ремесло все-таки трезвит. Но работать с такими труднее всего: как можно что-то объяснить тому, кому всякое слово в радость? И в голове звучит Гераклитово, высеченное в мраморе на века, запомнившееся с юных лет, снайперское: «Дурак дивится всякой речи». Или, в более точном переводе: «Дурак любит впадать в трепет от всякого слова (= речи, мысли, учения, текста)»

У греков, как известно, были свои игры со словом мудрость. Это три формы отношений с нею:

1. мудрец (софóс),
2. философ, или «любитель мудрости» (филóсофос),
3. софист, или, как метко переводит Гаспаров, «специалист по мудрости» (софистос).

Считается, что слово «философ» ввел в оборот Пифагор. Но не успел он его ввести, как оно тут же стало бранным у его оппонента Гераклита.

Гераклит – на 26 лет, т.е. на одно поколение младше Пифагора. Он жил там, где сейчас Турция, а Пифагор – где Италия. Но, несмотря на расстояние, отсутствие интернета и на закрытость секты Пифагора, его сочинения уже были известны Гераклиту. (Что само по себе интересно.) И вот, Г. не жалеет яду, стараясь побольнее уязвить П.: «... насобирал разных сочинений, понадергал из них, и составил свою собственную «мудрость» - многознание и мошенничество! Ибо очень много приходится знать «мужам-философам»; а многознание уму не научает!»

Бедный Гераклит! Его называют философом, изучают в курсе истории философии, а для него это одно из самых ненавистных слов: все равно что моряка обозвать сухопутной крысой или антисемита евреем; ни о ком больше он не говорит с такой пеной у рта, как об этих итальянских «философах» и их «предводителе мошенников» - Пифагоре.

Давно замечено (и уже отражено в некоторых переводах) что Гераклит строит свои тексты не как стихи с автоматически возвращающимся размером, а как ритмизованную прозу, пульсирующую короткими афоризмами. Или, точнее, как цикл стихотворений, написанных верлибром; только это не верлибр курильщика полуграмотного нарцисса, ленящегося считать слоги и созвучия, а верлибр здорового человека, со строгой ритмической и звуковой организацией текста. И в каждом тексте эта структура новая, штучная, слаженная «на заказ», под «содержание» текста.

Тексты Гераклита – маленькие магические кристаллы. Или маленькие храмы, в которые можно входить, оглядываться, задумываться, совершать свои ритуалы и уходить, чтобы вскоре вернуться назад. Они – как четки, которые можно перебирать, медитируя и играя смыслами.
 

Один из самых надежно сохранившихся текстов (явно не обрезанный и не «обогащенный» пояснениями того, кто привел цитату) – это текст о соотношении космоса (не того космоса, где космонавты, а космоса как порядка, т.е. миропорядка) и Огня. Огонь угасает, остывает – и возникает структурированный мир, потом мир вновь воспламеняется и снова исчезает в огне. 

Этот  космос,
Единый для всех,
Никем из богов     и никем из людей     не создан,
Но он был всегда,     есть     и будет
Огнем  вечноживым,
Разгорающимся мерно      и угасающим мерно. 

По-гречески (привожу в упрощенном кириллическом виде) это звучит гораздо лучше. Вслушайтесь в эти колокола первых трех строк: мон – тон – тон – тон – тон – теон – антропон... 

Кóсмон тóнде,
Тон аутóн ʽапáнтон,
Уте тис теóн    уте антрóпон    эпóйесен,
Аль ˊэн аэй,   кай ˊэстин,   кай ˊэстай
Пюр   аˊэйдзоон,
ʽаптóменон мéтра     кай апосбеннˊюменон мéтра.

(Еще несколько заметок на полях моих досужих гераклитовских чтений.)

На дворе 4-й век, и Аристотель, первый в истории историк философии, делающий очень подробный обзор мнений «древних» мыслителей (благодаря которому сохранилось много цитат из утраченных книг), отчитывает Гераклита за неумение выражать свои мысли ясно:

Написанное должно быть понятным и удобочитаемым. Это то, чего нет в текстах с немногочисленными союзами и частицами, или в тех, которые нелегко разметить, как, например, гераклитовские. А гераклитовские трудно разметить, потому что неясно, к чему относится слово - к последующему или к предшествующему, как например в начале его сочинения. Он говорит: «хотя этот логос существует вечно недоступен он пониманию людей». Неясно, к чему отнести слово «вечно» - к последующему или к предшествующему...

История философии к тому моменту насчитывала 200 лет. Между Гераклитом и Аристотелем - 160. Но вот - новое поколение уже «не понимает» предков. Т.е. на самом деле, конечно, понимает. А., с его цепким и сверхчутким умом, не мог не сообразить, что фразы типа «казнить-нельзя-помиловать» - это ключевая черта стиля Г. Но он уже этого не принимает: enough is enough. Философия прошла огромный путь. А. уже не хочет поэзии, двусмысленности, «диалектики». Он, а с ним все его поколение, хочет трезвости, ясности и логики.

Мораль - не в том, какой А. (или Г.) умный (или дурак), а в том, как стремительно жила Греция в недолгие 300 лет от осевого времени до Александра...
Просматриваю сейчас литературу о Гераклите и веером раскладываю переводы. И удивляюсь не столько одному явлению (ибо оно описано давно и не мною), сколько его масштабу: до какой все-таки степени английский - нефилософский язык; соответственно – какая нефилософская английская культура. Какая нечуткость к "метафизике", просто удивительно. Здравый смысл и ясность есть (и для философии это важно), но при этом - страх и аллергия на "заглядывание за перегородку".

А откроешь немецкий перевод с греческого - тексты сидят как влитые. Да, там есть философская традиция классиков (Кант, Гегель и пр.), разработанный словарь, но главное (без чего ничего не было бы) - нюх на метафизику. То, что по-русски называется навеки скомпрометированным словом "духовность"; только это духовность настоящая, не ряжено-матрешечная.

Русский, кстати, тоже мог бы быть хорош, потому что 
был выкормлен древнегреческим молоком. Мог бы, - если бы философская традиция Серебряного века не была выкорчевана. И еще одно "бы": если бы русская мысль получила хорошую латинскую прививку от лживости и мечтательности (прививку в виде схоластической и юридической культуры).

Но для текстов Гераклита, где философия сильно сдобрена поэзией, русские переводы вполне хороши. Ничуть не хуже немецких. А английские - просто катастрофа. Одно только это "and" между сомкнутыми парами противоположностей чего стоит; или "takes various shapes". Это просто клеймо безнадежности...

Бог:
день-ночь,
зима-лето,
война-мир,
избыток-нужда;
изменяется же, как огонь,
когда он смешивается с благовониями
и именуется по запаху каждого.

Gott ist
Tag Nacht,
Winter Sommer,
Krieg Frieden,
Überfluss und Hunger.
Er wandelt sich aber wie das Feuer,
die, wenn sie mit Duftstoffen vermengt wird,
nach dem jeweiligen Duft benannt wird.

God is day and night, winter and summer, war and peace, surfeit and hunger; but he takes various shapes, just as fire, when it is mingled with spices, is named according to the savor of each.

ὁ θεὸς ἡμέρη εὐφρόνη, χειμὼν θέρος...
It was the best of times,
it was the worst of times,
it was the age of wisdom,
it was the age of foolishness,
it was the epoch of belief,
it was the epoch of incredulity,
it was the season of Light,
it was the season of Darkness,
it was the spring of hope,
it was the winter of despair,  

we had everything before us,
we had nothing before us,
we were all going direct to Heaven,
we were all going direct the other way —
               
in short, the period was so far like the present period...