Я не знаю, знал ли Эсхил о книге Гераклита. Они относятся к соседним поколениям (Э. на 19 лет младше); возможно, книга Г., посвященная им в храм Артемиды в Эфесе в единственном экземпляре, не успела так быстро дойти из Малой Азии до Афин. Известно, что Сократ и его ученики в Афинах читали Г., и Сократ восхищался, только это было уже полвека спустя. 

Но все это не так важно, важна мысль: и у Эсхила намеком, и у Гераклита более явно – присутствует мысль о едином великом Боге, который и принимает имя Зевса, и одновременно дистанцируется от него, т.е. не хочет быть полностью уравненным со «сказочным персонажем». 

Это отношение к имени бога (и именно Зевса) я больше нигде у греков этой эпохи не встречал. Правда, это не показатель; мои знания – очень неполные и клочковатые; возможно, это была распространенная мысль. Но, учитывая, что Эсхил и Гераклит довольно часто оказываются близки (хоровые философские медитации у Эсхила часто напоминают тексты Г.), их перекличка интересна. 

Эсхил, «Агамемнон» (пер. Апта): 

Кто бы ни был ты, великий бог,
Если по сердцу тебе
Имя Зевса, "Зевс" зовись. 

Гераклит (пер. Лебедева): 

«Одно-единственное Мудрое [Существо] 
называться не желает и желает
именем Зевса». 

Ну или так (пер. мой), ближе к гераклитовской кристаллической манере: 

Единое-Мудрое-Единственное
зваться не желает и желает
Зевсовым именем. 

Это не очень привычная нам форма отношений с именем: оно принимается и отвергается. Личность бога одновременно раскрывается в имени и скрывается за ним (в другом тексте у Гераклита Аполлон «не говорит, не скрывает, а знаменует»). Имя – как театральная маска, символически открывающая личность, но одновременно скрывающая лицо.

Имя бога – не ложное, не фальшивое, не псевдоним; его нельзя просто так отбросить. Но и простодушно принять – тоже нельзя; оно ничего не скажет об истинной сущности того, кто за ним скрывается. 

Тут, на самом деле, видно, как работает мифологическое мышление: миф – не ложь, не выдумка (только журналисты используют «миф» как синоним «лжи»), но и не полная правда. Это символ. Это сюжет, свидетельствующий о некоей правде, знаменующий ее; но не равный ей. 

О какой правде говорят мифы? О правде этой культуры, о ее аксиомах, о ходах мысли, не требующих доказательств и обоснований, не вызывающих сомнений и обсуждений. Мое определение: «мифы – это модели мышления, развернутые в сюжеты». При этом, сюжеты нельзя отбросить, «перевести» на разумный язык. Они остаются «оптическим прибором», через который мы видим смысл.  

В случае с именем Зевса – похожая история. Мифологическая «биография» Зевса – это не буквальная правда, а греческие представления о верховном боге, символически развернутые в сюжеты. Бог, для греков, особенно для мыслящих греков, это одновременно и Зевс, и не Зевс. Это – то, о чем имя Зевса лишь символически свидетельствует. Это то, что можно увидеть, глядя в имя Зевса как в телескоп...

augē   xērē   psychē
sofōtátē     kai arístē

луч       сухой       душа
мудрейшая   и лучшая

Еще один шедевр «кристаллического стиля» Гераклита. Из фразы отжато все лишнее (и даже нужное – например, связка
estin, «is»). Т.е. сама фраза высушена до состояния «сухого луча».

Плюс двусмысленность: второе слово одинаково относится к первому и третьему: луч сухой(ая) душа. В оригинале они все – женского рода. Поэтому некоторые переводчики просто отбрасывают первое слово и переводят «сухая душа – мудрейшая и наилучшая», исходя из того, что в других текстах Г. высмеивает «влажный», чувственный тип души - как у пьяных. Например:

Когда напьется человек,
дитя ведет его незрелое,
а он шатается
и сам не знает, куда ступает,
ибо влажна его душа.

Но отбрасывать слово «луч» нет оснований. Причем, оно непростое: Г. не использует обычное fōs или faos, а берет редкое augē: это сияние, луч, даже «свет очей» (das Augenlicht), но также и рассвет, первый утренний луч, и вообще – всякое начало, beginning. Корень слова – тот же, что у augment, означает рост, развитие, увеличение. «Сухой луч» - очень бедный перевод, но остальные («сухой блеск», «сухой свет») хуже. «Луч» хотя бы содержит идею движения.

Теперь можно вернуться и вслушаться в текст Гераклита:


aug
ē   xērē   psychē
sofōtátē     kai arístē

луч       сухой      душа
мудрейшая  и лучшая

Лучший тип души для него – сочетание подвижного, растущего света и сухой трезвости. Это не холодная сухость души черствого человека, «сухаря». Это не холодная влажность души лентяя и чревоугодника. Это не горячая влажность души сладострастника, эротомана. Это – сухое сияние растущей вверх души («душе присущ самовозрастающий логос»), что точнее всего можно было бы назвать «духовностью», если бы это слово не было так опорочено и дискредитировано в постсоветском русском языке. 

В «Орестее», единственной сохранившейся трагической трилогии, изрядный кусок текста посвящен полемике с Дельфами, точнее, с ритуалами религии Аполлона. Эсхил, как всякий греческий мыслитель, относился к традиционным культам и ритуалам трезво-скептически (все-таки, Осевое время), и посему не жалел сатирических красок, чтобы показать, что все эти «очищения» - чистое жульничество и суеверие.

А надо помнить, что трагедия у греков была не только развлечением, но прежде всего богословским жанром. Поэтому, споря с Дельфами, Эсхил с ухмылкой показывает, что «очищения» Ореста от матереубийства не происходит: омовение кровью поросенка и прочие ритуальные глупости не работают. И только народный суд в Афинах оказался способен решить проблему, разорвать цепь злодейств и отмщений. Т.е. «Орестея» - это такое богословское обоснование демократии и суда присяжных.

Любопытно, насколько
 в унисон с Эсхилом высмеивает дельфийские ритуалы Гераклит:

Тщетно ищут они очищения от пролития крови в том, что марают себя кровью. Это как если бы кто-нибудь, попав в грязь, грязью же пытался ее смыть. Всякий кто заметил бы, что он так поступает, счел бы его сумасшедшим.

И статуям этим они молятся, как если бы кто-нибудь пожелал побеседовать с домами.

Они совсем не знают, что такое боги и герои.

«Древний пластический грек», как известно из Козьмы Пруткова, Лосева и других великих классиков, всякую мысль воспринимал как зрительный образ. Отсюда самое греческое из философских понятий – «эйдос», «идея», т.е. «вид», «образ». Сюда же относятся «морфэ» (форма) и «атом» (который изначально тоже был этаким маленьким «видиком»).

На этом фоне впечатляет радикальность двух 
«диссидентов», двух «не-греческих» греков – Пифагора, положившего в основу мироустройства Число, только умопостигаемое, без всяких «видиков»; и Гераклита, предложившего Слово, Логос, который надо услышать.

Мы привыкли считать слуховой культурой еврейскую, т.е. библейскую, а потом и отпачковавшуюся от нее христианскую (правда, христианство потом платонизировалось и вобрало в свою традицию зрительную культуру греков).

Но вот, известные фразы типа «вера от слышания», «имеющий уши да слышит», «глас вопиющего в пустыне» и еще десятки подобных формул слуховой культуры вполне могли бы принадлежать и Гераклиту. Странным образом, Г. оказался намного ближе к Иерусалиму, чем к Афинам. А уж начало гностического евангелия «В начале было Слово (логос), и Слово было у Бога, и Слово было Бог» - это чистейший, неотредактированный Гераклит, и по смыслу, и по словарю, и по стилю.

Гераклитовский Логос, насколько можно понять, соотносится с Богом как две стороны монеты. Но что такое его Логос? Если миропорядок сам по себе он называет «космос», то логос = смысл этого миропорядка, логика мира, все что можно помыслить и рационально изложить. Логос – это и смысл, и вместе с тем «речь», т.е. Текст, излагающий этот смысл. Соответственно, обличая невежество и непонятливость, он называет их глухотой.

И свое сочинение, которое было написано в популярном в 6-5 веках жанре «о природе» и называлось «Музы», он начинает так (я не ставлю запятых там где есть двусмыслености типа казнить-нельзя-помиловать):

Хотя Логос этот существует вечно неспособны понимать его люди -
ни прежде чем услышат, ни услышав в первый раз.
И хотя все совершается по этому Логосу они остаются невменяемыми,
Подступая к понятиям и явлениям, которые я тут излагаю.
<…>
Неспособные понять услышанного подобны глухим.
Это о них сказано: "Присутствуя, отсутствуют".
Не заслуживают они доверия, ни слушать не умеющие, ни говорить.

Гераклит, конечно, мизантроп. Но по поводу мизантропии надо понимать несколько вещей.

Во-первых, нельзя ее путать с просто злобным нравом; ничего общего. Во-вторых, в мизантропии – больше гуманизма, чем во все-принимающей свойскости. Потому что мизантроп держит планку представлений о человеке высоко и опускать ее не желает; он помнит, чтó отличает человека от скотины. Он понимает, что высоко стоящей планке не соответствует почти никто; но ему важно сохранить настоящую систему этических координат – не для других, так для себя.

А все-принимающий, прагматический, «реалистический» взгляд на человеческое сообщество – крайне антигуманен, потому что требует безразличия, цинизма, опускания планки далеко вниз и отказа от системы координат. Мол, «везде так», человек несовершенен, все мы свиньи, так не будем уж очень задирать нос над корытом.

Но как тогда быть с добротой, с не-суждением других, с той согревающей человечностью, без которой мир был бы невыносим? На мой взгляд, ее нельзя принимать как granted: она всегда немножко чудо, всегда иррациональна. Доброта несправедлива, только в «хорошую» сторону: мы даем другому то, чего он, скорее всего, не заслуживает.

И еще – доброта легко соединима с мизантропией, но плохо сочетается с «везде так», «nobody’s perfect» и прочими премудростями цинизма.

Собрал в цепочку его микро-тексты о мышлении и познании. Нарисовалась картинка, прекрасно иллюстрирующая революцию Осевого Времени. Переход от знаний, вручаемых нам богами, к знаниям, добываемым самостоятельно. От вещающих оракулов – к исследованию, причем исследованию самого себя: самопознанию. (Правда, надо помнить, что «познай себя» было древним девизом Дельфийского святилища Аполлона.) Переход от коллективной религиозной мудрости к индивидуальному рациональному знанию.

 

Логика такова: 1. Боги мудры, но они лишь подают нам знаки, посылают символические сигналы. 2. Люди же, хоть и опираются на божественное, способны мыслить и сами, рациональность едина для всех (а не у каждого своя). 3. Основной прием – интроспекция; самопознание; и это – получше, чем Сивиллины прорицания. 4. Человеческой душе присущ разум = логос, обладающий уникальной способностью: развиваться, изменяться, расти, учиться. 5. Его возможности безграничны.

 

Владыка,

оракул которого в Дельфах,

не говорит, не скрывает,

но знаменует.

 

Сивилла,
выкрикивающая безумными устами
невеселое, неукрашенное, неумащенное,
на тысячи лет проникает
голосом своим через бога

 

Не <одним лишь> человеческим путем,
но с помощью богов,

лучше Сивиллы я все прояснил.

 

Я исследовал самого себя

 

Всем людям дано

себя познавать и здраво мыслить;

мышление обще для всех

 

Душе присущ Логос,

растящий сам себя

 

Пределов души - не найдешь,

каким бы ни направился путем:
так глубок ее Логос

Не знаю, будет ли это кому-то интересно; просто выкладываю кусочки своих досужих Гераклитовых штудий.

Сегодня - один из самых красивых и самых загадочных текстов Гераклита, B-26 DK, с невероятным разнобоем переводов: столь же разных, сколь и малоосмысленных. Рискую ускорить мировую энтропию добавлением своего перевода. (Не окончательного; только набросок.)

Текст намеренно темный и неоднозначный; закрытый, как «мандала для посвященных»; имеющий несколько грамматических и семантических решений; именно так он, скорее всего, и задуман. (Отсюда и разнобой переводов). Передать эту многомерность невозможно, переводчику приходится выбирать одно решение. Но даже его трудно сделать легким для понимания. По крайней мере, попытаюсь точно передать стиль Гераклита...

Человек в ночи
свет себе зажигает собою.
Он мертв, угасая очами;  
Но жив: возгорается из мертвого.
От спит, угасая очами;  
Но бодр: возгорается из спящего.

Ну, что тут скажешь... Скорее всего, речь идет о картине мира как возгорании и угасании огня: огонь остывает – рождается мир, огонь разгорается – мир исчезает; причем эти процессы можно себе представить не только последовательными, но и параллельными. Отсюда постоянные утверждения (в других текстах): жизнь и смерть – одно, сон и бодрствование – одно; каждое из качеств – лишь «сторона медали».

Поэтому, умирая и угасая, мы одновременно воспламеняемся к жизни (т.е.: живое в нас угасает, мертвое возгорается); а засыпая и закрывая глаза, одновременно воспламеняемся к бодрствованию. Как-то так... (При этом я вполне сознаю, что попытка объяснить это коротко и ясно только сгущает мрак).

Меня не смущает, если студент чего-то недопонимает, чему-то противится, что-то не приемлет, над чем-то иронизирует. Это бодрит. Тем интереснее найти общий язык. (Кроме случаев, когда это явный пустоцвет, этакий глумливый циник, которому все равно; ну с ними просто, это люди посторонние, им надо вовремя показать на дверь). 

Но что меня всерьез напрягает – так это восторженная реакция, радостное записывание каждого слова. Тут я нешуточно пугаюсь и не знаю, как быть. Т.е. я вижу, что если через минуту начну говорить противоположное, клиент не моргнет и глазом, и восторг будет точно таким же. Как Петрушка у Гоголя любил читать не ради содержания, а бескорыстно – ради процесса складывания букв в слова; так и «восторженник» интересуется не предметом разговора, а самим фактом «воссиявшего перед ним света Истины». И это, конечно, самый удручающий тип дурака – дивящийся дурак с сияющими глазами.

Получается по-разному: некоторые из восторженных потихоньку чему-то учатся и становятся вменяемее; ремесло все-таки трезвит. Но работать с такими труднее всего: как можно что-то объяснить тому, кому всякое слово в радость? И в голове звучит Гераклитово, высеченное в мраморе на века, запомнившееся с юных лет, снайперское: «Дурак дивится всякой речи». Или, в более точном переводе: «Дурак любит впадать в трепет от всякого слова (= речи, мысли, учения, текста)»

У греков, как известно, были свои игры со словом мудрость. Это три формы отношений с нею:

1. мудрец (софóс),
2. философ, или «любитель мудрости» (филóсофос),
3. софист, или, как метко переводит Гаспаров, «специалист по мудрости» (софистос).

Считается, что слово «философ» ввел в оборот Пифагор. Но не успел он его ввести, как оно тут же стало бранным у его оппонента Гераклита.

Гераклит – на 26 лет, т.е. на одно поколение младше Пифагора. Он жил там, где сейчас Турция, а Пифагор – где Италия. Но, несмотря на расстояние, отсутствие интернета и на закрытость секты Пифагора, его сочинения уже были известны Гераклиту. (Что само по себе интересно.) И вот, Г. не жалеет яду, стараясь побольнее уязвить П.: «... насобирал разных сочинений, понадергал из них, и составил свою собственную «мудрость» - многознание и мошенничество! Ибо очень много приходится знать «мужам-философам»; а многознание уму не научает!»

Бедный Гераклит! Его называют философом, изучают в курсе истории философии, а для него это одно из самых ненавистных слов: все равно что моряка обозвать сухопутной крысой или антисемита евреем; ни о ком больше он не говорит с такой пеной у рта, как об этих итальянских «философах» и их «предводителе мошенников» - Пифагоре.

Давно замечено (и уже отражено в некоторых переводах) что Гераклит строит свои тексты не как стихи с автоматически возвращающимся размером, а как ритмизованную прозу, пульсирующую короткими афоризмами. Или, точнее, как цикл стихотворений, написанных верлибром; только это не верлибр курильщика полуграмотного нарцисса, ленящегося считать слоги и созвучия, а верлибр здорового человека, со строгой ритмической и звуковой организацией текста. И в каждом тексте эта структура новая, штучная, слаженная «на заказ», под «содержание» текста.

Тексты Гераклита – маленькие магические кристаллы. Или маленькие храмы, в которые можно входить, оглядываться, задумываться, совершать свои ритуалы и уходить, чтобы вскоре вернуться назад. Они – как четки, которые можно перебирать, медитируя и играя смыслами.
 

Один из самых надежно сохранившихся текстов (явно не обрезанный и не «обогащенный» пояснениями того, кто привел цитату) – это текст о соотношении космоса (не того космоса, где космонавты, а космоса как порядка, т.е. миропорядка) и Огня. Огонь угасает, остывает – и возникает структурированный мир, потом мир вновь воспламеняется и снова исчезает в огне. 

Этот  космос,
Единый для всех,
Никем из богов     и никем из людей     не создан,
Но он был всегда,     есть     и будет
Огнем  вечноживым,
Разгорающимся мерно      и угасающим мерно. 

По-гречески (привожу в упрощенном кириллическом виде) это звучит гораздо лучше. Вслушайтесь в эти колокола первых трех строк: мон – тон – тон – тон – тон – теон – антропон... 

Кóсмон тóнде,
Тон аутóн ʽапáнтон,
Уте тис теóн    уте антрóпон    эпóйесен,
Аль ˊэн аэй,   кай ˊэстин,   кай ˊэстай
Пюр   аˊэйдзоон,
ʽаптóменон мéтра     кай апосбеннˊюменон мéтра.

(Еще несколько заметок на полях моих досужих гераклитовских чтений.)

На дворе 4-й век, и Аристотель, первый в истории историк философии, делающий очень подробный обзор мнений «древних» мыслителей (благодаря которому сохранилось много цитат из утраченных книг), отчитывает Гераклита за неумение выражать свои мысли ясно:

Написанное должно быть понятным и удобочитаемым. Это то, чего нет в текстах с немногочисленными союзами и частицами, или в тех, которые нелегко разметить, как, например, гераклитовские. А гераклитовские трудно разметить, потому что неясно, к чему относится слово - к последующему или к предшествующему, как например в начале его сочинения. Он говорит: «хотя этот логос существует вечно недоступен он пониманию людей». Неясно, к чему отнести слово «вечно» - к последующему или к предшествующему...

История философии к тому моменту насчитывала 200 лет. Между Гераклитом и Аристотелем - 160. Но вот - новое поколение уже «не понимает» предков. Т.е. на самом деле, конечно, понимает. А., с его цепким и сверхчутким умом, не мог не сообразить, что фразы типа «казнить-нельзя-помиловать» - это ключевая черта стиля Г. Но он уже этого не принимает: enough is enough. Философия прошла огромный путь. А. уже не хочет поэзии, двусмысленности, «диалектики». Он, а с ним все его поколение, хочет трезвости, ясности и логики.

Мораль - не в том, какой А. (или Г.) умный (или дурак), а в том, как стремительно жила Греция в недолгие 300 лет от осевого времени до Александра...
Просматриваю сейчас литературу о Гераклите и веером раскладываю переводы. И удивляюсь не столько одному явлению (ибо оно описано давно и не мною), сколько его масштабу: до какой все-таки степени английский - нефилософский язык; соответственно – какая нефилософская английская культура. Какая нечуткость к "метафизике", просто удивительно. Здравый смысл и ясность есть (и для философии это важно), но при этом - страх и аллергия на "заглядывание за перегородку".

А откроешь немецкий перевод с греческого - тексты сидят как влитые. Да, там есть философская традиция классиков (Кант, Гегель и пр.), разработанный словарь, но главное (без чего ничего не было бы) - нюх на метафизику. То, что по-русски называется навеки скомпрометированным словом "духовность"; только это духовность настоящая, не ряжено-матрешечная.

Русский, кстати, тоже мог бы быть хорош, потому что 
был выкормлен древнегреческим молоком. Мог бы, - если бы философская традиция Серебряного века не была выкорчевана. И еще одно "бы": если бы русская мысль получила хорошую латинскую прививку от лживости и мечтательности (прививку в виде схоластической и юридической культуры).

Но для текстов Гераклита, где философия сильно сдобрена поэзией, русские переводы вполне хороши. Ничуть не хуже немецких. А английские - просто катастрофа. Одно только это "and" между сомкнутыми парами противоположностей чего стоит; или "takes various shapes". Это просто клеймо безнадежности...

Бог:
день-ночь,
зима-лето,
война-мир,
избыток-нужда;
изменяется же, как огонь,
когда он смешивается с благовониями
и именуется по запаху каждого.

Gott ist
Tag Nacht,
Winter Sommer,
Krieg Frieden,
Überfluss und Hunger.
Er wandelt sich aber wie das Feuer,
die, wenn sie mit Duftstoffen vermengt wird,
nach dem jeweiligen Duft benannt wird.

God is day and night, winter and summer, war and peace, surfeit and hunger; but he takes various shapes, just as fire, when it is mingled with spices, is named according to the savor of each.

ὁ θεὸς ἡμέρη εὐφρόνη, χειμὼν θέρος...
It was the best of times,
it was the worst of times,
it was the age of wisdom,
it was the age of foolishness,
it was the epoch of belief,
it was the epoch of incredulity,
it was the season of Light,
it was the season of Darkness,
it was the spring of hope,
it was the winter of despair,  

we had everything before us,
we had nothing before us,
we were all going direct to Heaven,
we were all going direct the other way —
               
in short, the period was so far like the present period...