Вопрос об индивидуальной этике возникал в истории не раз. Еще до Осевого времени строились разные модели: «путь познания», «путь служения», «путь самовыражения», «путь удовольствия». (Первым Фаустом, например, был Гильгамеш: «путь познания»). 

Но в итоге все разнообразие моделей сводится к паре противоположностей: 1) те, кто пришли, говоря евангельским языком, «во имя свое», самовыразиться, снискать личный успех, потешить свое самолюбие; 2) те, кто пришли «во имя» чего-то высшего: бога, искусства, родного города, церкви, истины, прекрасной дамы, 
 тут список можно продолжать долго. Т.е., либо самопоклонение, либо поклонение чему-то (кому-то). Либо эгоизм, либо служение. В искусстве это разделение лучше всего обозначить как путь Нарцисса и путь Орфея. 

Вчера я писал о том, как Гераклит реагировал на рождение индивидуального мышления в Осевую эпоху. Он тоже пишет о развилке, о разделении мыслителей на «припадочных» оригиналов, культивирующих «собственное разумение», и мыслителей с этикой служения, которые на свой страх и риск, под свою ответственность ищут понимания истинного порядка вещей, пытаются слышать Логос и следовать ему.

"
Бодрствующие живут в одном общем мире, а из спящих – каждый отворачивается в свой собственный. <…> должно следовать всеобщему, но хотя Логос – всеобщ, большинство живет так, как если бы у них было собственное разумение."

В последний раз смена моделей случилась в XIX веке, когда коллективное (цеховое и корпоративное) мышление вновь сменилось индивидуальным. В искусстве наступил расцвет нарциссизма, подобного которому история не знала: романтическая этика самовыражения и индивидуализма захлестнула и развратила умы и надолго стала мейн-стримом. Были люди, пытавшиеся сопротивляться; были и пытавшиеся осмыслить; но ясную картину произошедшего можно найти у немногих авторов. 

К сожалению (или к счастью) лучший образец осмысления остается доступным лишь тем немногим, кто способен прорваться сквозь длинные оперы Вагнера. Они тяжелы и сверхплотны, требуют тренировки и выносливости; но те, кто преодолел препятствия, оценит, сколько там ума и юмора, глубины и иронии. Это топ-левел мирового искусства; мало что способно устоять рядом. 

В «Нюрнбергских мастерах пения», единственной комической опере Вагнера, подробно обдуманы почти все основные грани проблемы «человек и искусство». Встреча юного таланта с проф. сообществом, новизны с консерватизмом, мелочного школярства с вИдением широкого горизонта, мудрости мастера и педантизма «эксперта по искусству»,  все умно, глубоко, свежо, небанально и при этом уморительно смешно (живой укор тем, кто считает немцев неспособными к остроумию). 

Но одна из главных тем, занимающих Вагнера, – смена эпох: эпоха корпораций сменяется эпохой личностей. И тут Вагнер говорит – внимание, развилка! Личность личности рознь. Он, правда, не описывает романтический тип нарцисса-самовыраженца (зачем? об этом свистит каждая птица на дереве и каждая газета в киоске); но зато делает то, чего не сделал никто другой – предлагает альтернативную, не нарциссическую модель этики: рыцарскую. 

Вагнер, как умный автор, не сразу дает готовый образ, а показывает его формирование: талантливый, но плохо обученный юноша (Walter Stolzing, т.е. «господин» и «гордец»), поначалу заносчивый и неумный, постепенно, в результате общения с мастером, поднимается до понимания своего места в искусстве, в том числе своего долга преемственности – по отношению к уходящим в историю корпорациям «мастеров пения».

Что такое рыцарь? Это индивидуал, одиночка, принимающий решения самостоятельно и сам за них отвечающий; но его жизнь – не «делай что хочешь», не самоудовлетворение, а служение (церкви, сюзерену, прекрасной даме, прекрасной цели). Он пришел не «во имя свое», а ради чего-то большего и высшего, чем он сам. Никто его не заставляет; никакие корпоративные правила на него не давят; он свое служение предписывает себе сам.

Действительно, рыцарь – самое точное слово для выражения всей этой совокупности качеств. Это метафора, конечно, ибо никто не будет, 
заковавшись в латы, скакать на коне и тыкать вокруг себя тяжелым копьем (хотя иногда так хочется!).  Но это метафора, работающая лучше любого «термина». 

Рыцарская этика не стала, да и не могла стать ведущей и доминирующей; нарциссов всегда больше и ведут они себя громче. Но заслуга Вагнера – в том, что он выточил эту культурную нишу, создал хорошо продуманную этическую модель, и предложил тем, кому чужд путь Нарцисса, готовое «рабочее место».

И в его время, и сейчас – юный неокрепший организм, входящий в мир искусства, имеет готовый выбор. К известному с античных времен выбору между Нарциссом и Орфеем Вагнер сделал уточнение: этика сегодняшнего Орфея – рыцарская. Нужно заковаться в тефлоновые доспехи и ни на что не оглядываться. Ты – на службе; но не полковой-солдатской, а одинокой, рыцарской.
 


В свое время и Дюрер об этом думал. Вот его образ служения:

L'Orfeo

Jul. 2nd, 2017 02:27 pm
Я тут писал о двух путях в искусстве - религии Орфея и религии Нарцисса. Тема "вечная" - сколько будет существовать европейское искусство, к ней будут возвращаться. Вот вам два крупных знатока вопроса - Монтеверди и Гардинер. Запись свежая, не прошло и недели. И великолепная. Чудеса не прекратились. Никакого "заката Европы" вам не будет, и не надейтесь.


Мир искусства разделен вовсе не на «традиционалистов и авангардистов». И не на «эмоционалистов и рационалистов». Это все вещи третьестепенные: смотрит человек вперед или назад, прислушивается больше к сердцу или к разуму... Это уж кому как удобнее работать; ночью или днем, бурными порывами или с неторопливой регулярностью, выпив кофе или напившись водки, соблюдая форму сонета (или сонаты) по-старинному или с инновациями, пиша интуитивно или рассчетливо...

Все это не смысловые противоречия, а так... пестрота личных форм бытования. Главное – это разделение на две этики, две культуры, две религии: Нарцисса и Орфея.

Религия Нарцисса – это культ самовыражения, самореализации, самобытности, оригинальности, «таланта». Высшая инстанция - Эго.

Религия Орфея – это смещение фокуса с себя на то, чем ты занимаешься: этика служения. Высшая инстанция тут - реальность того, чем ты занят (планета поэзии – для поэта, музыки – для музыканта; со своими законами, не более подчиняющимися произволу человека, чем закон всемирного тяготения).

Религия Нарцисса - это неустанное 
«развитие своего таланта», религия Орфея - равнодушное незамечание его. Талант – это слово вообще не из лексикона «орфеистов».

Различия между религиями - непреодолимы; выбор между ними - неизбежен. Но отличить адепта одной от адепта другой не всегда легко: обманывая других или себя, «орфеисты» часто рядятся «нарциссистами», и наоборот.

...

Орфей (герой мифа) и сам начинал карьеру как «нарцисс»: виртуоз, победитель международных конкурсов, народный артист Древней Греции, все чего душа пожелает... Но потом с ним случилась беда, которую нет нужды тут пересказывать.

Только можно заметить, что утрата, по видимости сломавшая его, на деле излечила его не только от «страстей», но и от «таланта», сделала его способным на большее. Тут-то Аполлон и подхватил его и предложил высокую должность в своем ведомстве. Мифический Орфей стал, условно говоря, историческим – лидером орфиков, автором гимнов, родоначальником европейского искусства: пролагателем его особого пути и отцом его особой философии.

...

«Орфей» – это тот, кто прошел обжиг 
самоотречения и преображения. (Как Вильгельм Майстер, – нельзя не вспомнить этот великий немецкий пересказ преображения Нарцисса-Таланта в Орфея-Мастера.)

И если что-то и отличает адепта религии Орфея от адепта религии Нарцисса, то это не размер таланта, а то, что первый преодолел подростковую стадию «самовыражения», «самореализации», и, попросту говоря, самовлюбленности, а еще – того, что называется seeking attention disorder; а второй там и остался: любоваться собой и всячески привлекать к себе внимание.

Поскольку Орфей был музыкантом, да еще и пел, его любили вспоминать оперные реформаторы. Первым был Монтеверди, почти-создатель жанра («биологическими родителями» числятся Пери и Каччини, которые тоже вдвоем начинали с сюжета про Орфея-Эвридику; но настоящим был Монтеверди), далее был Глюк, а после него – Вагнер. Первый и последний из этой троицы, Монтеверди и Вагнер, высказались на тему Орфея с особенной силой и внушительностью.

Монтеверди в своем l’Orfeo, наверное, прямее других показал преображение «Нарцисса» в Орфея. Вагнер размышляет об авторской этике более многомерно: сначала в опере о Tannhäuser’е, германском мифическом Орфее, а потом в Die Meistersinger, где по полочкам разложено много всякого разного о «мастерах пения», т.е. о людях искусства вообще. (Глюков «Орфей» сюда относится лишь отчасти; а Моцартову «Волшебную флейту» можно вообще оставить в стороне, она больше занята этикой власти, чем искусства, хотя миф об Орфее там обыгран более чем подробно).

Религия Нарцисса, со времен романтизма по сей день, безусловно царит в мире искусства: заповеди самовыражения, самореализации и самобытности юные умы осваивают раньше (а то и вместо) элементарных основ ремесла. А религия Орфея находится явно в катакомбном периоде; но она жива. Как сказал один мой знакомый, «мы их не знаем, но мы их ценим»...

...

Для дочитавших – два бонус-трека: маленькие бриллианты из ювелирной мастерской Ломоносова (одного из любимейших моих русских поэтов):


...Нарцисс над ясною водою,
Пленен своею красотою,
Стоит любуясь сам собой...


...Не сам ли в арфу ударяет
Орфей, и камни оживляет,
И следом водит хор древес?..


Имел неосторожность включить Глюкова "Орфея" в старой записи Гардинера, 80х еще годов, и все никак не могу выключить, уйти спать. Уже в который раз, а все свежо, как впервые...