Apr. 2nd, 2017

Мир искусства разделен вовсе не на «традиционалистов и авангардистов». И не на «эмоционалистов и рационалистов». Это все вещи третьестепенные: смотрит человек вперед или назад, прислушивается больше к сердцу или к разуму... Это уж кому как удобнее работать; ночью или днем, бурными порывами или с неторопливой регулярностью, выпив кофе или напившись водки, соблюдая форму сонета (или сонаты) по-старинному или с инновациями, пиша интуитивно или рассчетливо...

Все это не смысловые противоречия, а так... пестрота личных форм бытования. Главное – это разделение на две этики, две культуры, две религии: Нарцисса и Орфея.

Религия Нарцисса – это культ самовыражения, самореализации, самобытности, оригинальности, «таланта». Высшая инстанция - Эго.

Религия Орфея – это смещение фокуса с себя на то, чем ты занимаешься: этика служения. Высшая инстанция тут - реальность того, чем ты занят (планета поэзии – для поэта, музыки – для музыканта; со своими законами, не более подчиняющимися произволу человека, чем закон всемирного тяготения).

Религия Нарцисса - это неустанное 
«развитие своего таланта», религия Орфея - равнодушное незамечание его. Талант – это слово вообще не из лексикона «орфеистов».

Различия между религиями - непреодолимы; выбор между ними - неизбежен. Но отличить адепта одной от адепта другой не всегда легко: обманывая других или себя, «орфеисты» часто рядятся «нарциссистами», и наоборот.

...

Орфей (герой мифа) и сам начинал карьеру как «нарцисс»: виртуоз, победитель международных конкурсов, народный артист Древней Греции, все чего душа пожелает... Но потом с ним случилась беда, которую нет нужды тут пересказывать.

Только можно заметить, что утрата, по видимости сломавшая его, на деле излечила его не только от «страстей», но и от «таланта», сделала его способным на большее. Тут-то Аполлон и подхватил его и предложил высокую должность в своем ведомстве. Мифический Орфей стал, условно говоря, историческим – лидером орфиков, автором гимнов, родоначальником европейского искусства: пролагателем его особого пути и отцом его особой философии.

...

«Орфей» – это тот, кто прошел обжиг 
самоотречения и преображения. (Как Вильгельм Майстер, – нельзя не вспомнить этот великий немецкий пересказ преображения Нарцисса-Таланта в Орфея-Мастера.)

И если что-то и отличает адепта религии Орфея от адепта религии Нарцисса, то это не размер таланта, а то, что первый преодолел подростковую стадию «самовыражения», «самореализации», и, попросту говоря, самовлюбленности, а еще – того, что называется seeking attention disorder; а второй там и остался: любоваться собой и всячески привлекать к себе внимание.

Поскольку Орфей был музыкантом, да еще и пел, его любили вспоминать оперные реформаторы. Первым был Монтеверди, почти-создатель жанра («биологическими родителями» числятся Пери и Каччини, которые тоже вдвоем начинали с сюжета про Орфея-Эвридику; но настоящим был Монтеверди), далее был Глюк, а после него – Вагнер. Первый и последний из этой троицы, Монтеверди и Вагнер, высказались на тему Орфея с особенной силой и внушительностью.

Монтеверди в своем l’Orfeo, наверное, прямее других показал преображение «Нарцисса» в Орфея. Вагнер размышляет об авторской этике более многомерно: сначала в опере о Tannhäuser’е, германском мифическом Орфее, а потом в Die Meistersinger, где по полочкам разложено много всякого разного о «мастерах пения», т.е. о людях искусства вообще. (Глюков «Орфей» сюда относится лишь отчасти; а Моцартову «Волшебную флейту» можно вообще оставить в стороне, она больше занята этикой власти, чем искусства, хотя миф об Орфее там обыгран более чем подробно).

Религия Нарцисса, со времен романтизма по сей день, безусловно царит в мире искусства: заповеди самовыражения, самореализации и самобытности юные умы осваивают раньше (а то и вместо) элементарных основ ремесла. А религия Орфея находится явно в катакомбном периоде; но она жива. Как сказал один мой знакомый, «мы их не знаем, но мы их ценим»...

...

Для дочитавших – два бонус-трека: маленькие бриллианты из ювелирной мастерской Ломоносова (одного из любимейших моих русских поэтов):


...Нарцисс над ясною водою,
Пленен своею красотою,
Стоит любуясь сам собой...


...Не сам ли в арфу ударяет
Орфей, и камни оживляет,
И следом водит хор древес?..


ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И ВЛАСТЬ
(басня)

Пред Кулаком хвалился Кукиш:
«Я ум! Я честь! Меня не купишь!
И не возьмешь на дурака...»

Но тот напряг кулачный мускул,
И нежный Кукиш тихо хрустнул
В железной хватке Кулака...
 
Вагнер писал не в рифму, а в аллитерацию: она была главным строителем его поэзии. Писал он старинным стихом, резко усложненным координацией с музыкальной структурой. Вот начало «Зигфрида»: старинно тут звучат только строки 2-3 (аллитерация на ударных слогах); остальные завязаны на музыку (арка первой строки и широкая симметрия последних четырех).

Zwangvolle Plage! Müh ohne Zweck!

Das beste Schwert, das je ich geschweißt,
in der Riesen Fäusten hielte es fest.

Doch dem ich's geschmiedet,
der schmähliche Knabe,
er knickt und schmeißt es entzwei,
als schüf' ich Kindergeschmeid!

Мне это все очень нравится, но своему слуху на немецкую речь я не очень доверяю, а немцы по-разному относятся к его поэзии. Я слышал полярные мнения: а) противоестественная напыщенная трескотня (от людей более «стандартных» вкусов); б) первоклассная поэзия, одновременно традиционная и новаторская, предвосхитившая экспрессионизм и последующие достижения в немецкой словесности (от людей более искушенных)...

Аллитерация для немецкой культуры – больше чем поэтическая техника. Это мировоззрение. Мысль не звучит додуманной до конца и убедительной, если она на сцеплена хорошей аллитерацией (Die Muse braucht Muße). И потому немецкая поэзия, даже силлабо-тоническая, сдобрена аллитерациями гуще, чем, например, русская.

Но Вагнер даже на этом культурном фоне умудрился повысить ставки. И многие поэты следующих поколений, писавшие силлабо-тонически и в рифму, уже не могли не откликнуться на его боевой клич "поэт, аллитерируй!"

Рильке в этих ранних стихах хранит классическую форму по-гимназически строго: 4-стопный ямб, 4-стишие, простые рифмы.. Но вся выразительная работа сделана аллитерацией: она сгущается к середине и разрежается к концу, и ее апогеем становится умопомрачительно красивая 5-я строчка с каскадом Wald - wild - Welt - weit. Не менее прекрасна последняя – гаснущая, «засыпающая» аллитерация: Herz - hell - - hält - - - Haupt…

Получается такой «оклассиченный» Вагнер:

Der Bach hat leise Melodien,
und fern ist Staub und Stadt;
die Wipfel winken her und hin
und machen mich so matt.

Der Wald ist wild, die Welt ist weit,
mein Herz ist hell und groß;
es hält die blasse Einsamkeit
mein Haupt in ihrem Schoß.