Приглашение к усилию

[diejacobsleiter]

Не надо путать додуманность и ясность выражения мысли с понятностью и доступностью текста. Это разные вещи, часто не совпадающие. Часто именно прояснение и высветление мысли приводит к тому, что текст кажется «темным», «мутным».

Когда Гераклит пишет свои антиграмматические кристаллы вроде «Бог день ночь зима лето нужда избыток...», он не играет с читателем в эзотерические прятки, не пишет «для посвященных», а наоборот, находит наиболее ясную и законченную форму для своей мысли. Что она кому-то кажется непонятной, и поэтому автору дают прозвище «Темный», не вина автора, а вина читателя. Ему не хватило ума, искушенности, а то и просто усилия, чтобы обдумать написанное. Это его темнота, читателя. Прозвище должно было быть не Гераклит Темный, а Читатель Темный. Гераклит-то как раз ослепительно-ясный.

Это вообще очень характерное заблуждение читателя: что ему должно быть все подано в разжеванном и объясненном виде; на уровне его способности понимания, причем быстрого. С какой стати? Откуда это представление? Я бы даже так сказал: обще-понятная и быстро-понятная мысль скорее всего будет поверхностной, вздорной, а то и ложной. Если автору понадобилось усилие и время, чтобы до чего-то важного добраться, почему надо считать, что читателю этого усилия делать не нужно? Наверное, и ему мысль будет даваться долго и трудно. И это хорошо.

Поэтому в крепко продуманных текстах автор часто не занимается разжевыванием для дурака, а пишет так, будто приглашает умного читателя сделать усилие, подняться на вершину вместе. Ведь единственный способ выразить сложную мысль – это писать для равного или лучшего читателя. (И наоборот: надо писать для читателя-идиота, «демократично», когда занимаешься журналистикой или изготовлением коммерческих текстов: поп-литературы, сценариев для сериалов.)

Приглашение к усилию – признак многих китайских классических текстов. Иногда это аграмматичное перечисление понятий, связать которые предлагается читателю (и не как попало, не «у каждого свое понимание», как у дикарей; а единственно правильным способом). Иногда это зазор между двумя идеями, который настойчиво требует заполнения мыслью.

Особенно хорош в этом Конфуций: тексты его сверх-компактны, трудны и требуют долгого додумывания; но при этом лишены надменной замкнутости, как у Лао Цзы, а дружелюбно приглашают поучаствовать в умственном усилии. Сунь-цзы тоже пишет сжато, тоже приглашает потрудиться; но иначе. Возможно, это его манера обучения: он учит начинающих полководцев не только «содержанием», но и тем, что заставляет их ломать голову, перечитывать, выучивать наизусть и продолжать думать во сне. Учит их думать и находить решения; ведь их работа из этого и будет состоять!

Поэтому переводчики, которые в переводе услужливо заполняют «пустоты», проясняют «неясности», пересказывают своими словами темные места и разжевывают твердый текст до состояния жидкой детской кашицы, – они совершают тяжкий грех против автора: обрушивают интеллектуальный уровень его текста, убивают в нем азарт и вызов, лишают приглашающего характера... (Таков, например, этот «классический перевод» Сунь-цзы, полный ошибок и нелепостей и вместо перевода многословно поясняющий ленивому читателю «смысл текста».)

Мы, конечно, не древнекитайские полководцы, нам многие вещи непонятны просто из-за культурной дистанции. И, наверное, их надо пояснять. Но, может быть, и их не надо? Может быть, надо пригласить читателя отлипнуть от дивана и сделать это усилие тоже?

Не этого ли хотел автор? Не в этом ли главный стилистический признак текста, который невозможно уничтожить, не лишив текста его достоинства и изящества – этой «натянутой струны», приглашения и ожидания читательского усилия?