Амплуа мудреца

(в продолжение предыдущего)

Мудрые люди, влиявшие на мировоззрение следующих поколений, были всегда, и их имена сохранились даже из очень глубокой древности: например, Имхотеп, «ренессансный человек» Древнего царства, визирь фараона Джосера (XXVII в.), архитектор первой пирамиды и красивейшего погребального храма, врач, писатель, чьи моралистические тексты читались на протяжении всей последующей истории Египта (а до нас не дошли); или Фу Си, изобретатель триграмм, циркуля, рыболовства и моногамии, первый император и «культурный герой» китайской истории.

Но осознанное амплуа мудреца – не такое уж древнее. Оно относится исключительно к Осевому времени (Ясперс его датирует VIII-II вв. до н.э.; и его оценка не вызывает возражений, как и сам термин). «Век семи мудрецов» в Греции – самый наглядный пример. Мудрость традиции, которая всегда права, сменилась мудростью частного человека, рассуждающего своим умом и под свою ответственность, и потому могущего быть правым или неправым. Это еще не философия, но уже и не автоматическая передача традиции.

Первым тут появилось индивидуальное мышление, и лишь потом оно осознало необходимость в систематизации своих инструментов. Тут и пролегает граница между веком мудрецов и философов: первые просто изрекали премудрости, а у вторых появилось системное мышление общими понятиями, аргументация, логика, этика, политология и натурфилософия. Рождение философии – это VI век, а мудрецы – это VIII-VII вв. или даже чуть раньше: хронология тут туманная.

Философы осознавали свое отличие от мудрецов, что и зафиксировано в словах – софос и философос, мудрец и любитель мудрости. По мере «объективации» умственного инструментария и, тем самым, «отодвигания» его от человека, и сам человек чувствовал себя «отодвинутым» от мудрости: уже не мудрец, а только любитель мудрости; знаю свое место и на большее не претендую. В пару к пифагорову словечку «философос», Конфуций выразил свою позицию очень похожим, на самом деле, выражением: «люблю древность и штудирую ее». Он тоже осознавал дистанцию: «я – не мудрец, а всего лишь любитель мудрости».

Лао-цзы и Конфуций, хоть и называются почтительно 聖 шэн, «совершенномудрыми», – уже не мудрецы, а философы. Мудрецы были двумя веками раньше; они упоминаются во всех «осевых» текстах, и термин 聖 шэн применяется к ним регулярно. Но их имена не сохранились. Вот, например, характерный пример из Ли Цзи (I-9):

Попугай умеет «говорить», но он не более чем птица;
Обезьяна умеет «говорить», но она не более чем животное;
Современные люди, не знающие Ли:
пусть они и умеют говорить,
но разве у них – не души птиц и животных?
А когда люди – как птицы и животные, не знающие Ли,
у отца и сына может оказаться одна самка.
Для того мудрые люди (聖人) и создали учение о Ли:
Они помогли людям освоить Ли,
познать себя и отличить себя от животных. 

По всему, кажется, что текст – о «первых мудрецах» и «культурных героях» вроде Фу Си, но одно выражение показывает, что на самом деле тут смешаны самые древние основания цивилизации (отказ от инцеста), с самыми недавними, «осевыми» мудростями: фраза 知自 познать себя, повторяющая девиз Дельфийского храма ΓΝΩΘΙ ΣΕΑΥΤOΝ, – это вовсе не «седая древность», ни для Дельф, ни для Китая, а недавняя новация века мудрецов. Главный девиз и главная ценность этого века – самопознание человека.

И само рассуждение безымянного автора (скорее всего, написанное до эпохи философов, до Конфуция) – хороший образец предфилософской «осевой» мысли: уже с рефлексией над этикой и современностью, с аргументацией и использованием общих понятий, но еще без признаков развитой философской системы и без возведения всего к единому корню-архэ. Этим займутся не мудрецы VIII в., а их последователи в VI в., «любители мудрости» – Лао-цзы и Конфуций.

Моно-чучхэ и поли-чучхэ

В 80-е годы в одной компании я оказался рядом с кубинцем, поклонником фиделизма. Он мне доказывал, что капитализм – это плохо, потому что при капитализме есть мафия; а я ему говорил – да, при капитализме есть и государство, и мафия, причем, не одна, и это плохо; а при социализме государство – и есть мафия; и это еще хуже.

Вспомнил этот разговор, пролистав некоторое количество южнокорейских социальных, политических и криминальных драм. С поправкой на киношную чернуху и вау-сюжетосложение, все равно образ складывается малосимпатичный. И живущие в Южной Корее иностранцы с ним соглашаются: да, в общем и целом – верно.  

Во-первых, почти тотальная коррупция («глубинное государство») и чрезвычайно высокий уровень криминальной активности: т.е., такой гибрид РФ сегодняшней с РФ 90-х. Во-вторых, корпоративный азиатский тоталитаризм, теперь прижившийся и на западе: каждая корпорация – это маленькая Северная Корея, со всевластным вождем, партийным «менеджментом», лояльно-сервильными подданными и пионерским единомыслием.

В-третьих, азбука диктатуры: сталкивание лбами «силовиков»: чтобы не дать ни одной из сил слишком много власти, их стравливают – прежде всего, прокуратуру и полицию, ну и, конечно, спецслужбы. К борьбе между силовиками надо прибавить борьбу между крупными бандами, в каждой из которых тоже царит совершенное чучхэ.

Иерархия принимает безумные, пародийные формы и сводится к полному унижению и подавлению нижестоящих. И если еще залить эту смесь азиатской жестокостью, то картинка готова. Повторяю, надо делать поправку на «журнализм» такой картинки; но все равно выходит крайне несимпатично. Особенно частая тема – процветание торговли людьми и торговли органами. Бедноту массово заманивают в ловушки предложениями работы и либо продают как рабов или проституток, либо убивают и разбирают на запчасти. В промышленных количествах. Это считается бичом корейской жизни.

Поэтому, кстати, часто проговаривается главный мотив обогащения – не чтобы жить лучше, а чтобы отойти от края пропасти: чтобы уберечься от рабства, разбора на запчасти или подыхания в сточной канаве, чтобы вытащить детей из ада «обычной» школы, а главное – чтобы избавиться от поминутного кастового унижения на работе, на улице, в магазине.

Т.е. разница между Северной и Южной Кореей, конечно, велика, но не в том, что одни рабы, а другие свободные, а в том, что одни живут в моночучхэ, а другие – в поличучхэ, в «плюрализме» конкурирующих систем чучхэ.

Моночучхэ сильно проигрывает экономически; конкуренция в поличучхэ все-таки приносит свои плоды – уровень жизни, возможность роста и карьеры, обогащения или выезда за границу. Моночучхэ загоняет человека в угол, там не забалуешь. А поличучхэ дает ему шанс и свободу лавировать между обычными бандитами и бандитами на госслужбе, между тоталитаризмом в банде и тоталитаризмом в корпорации. И разница получается, несомненно, большая. Но радикальной культурной разницы между Кореями нет: ментальные и поведенческие модели очень похожи.

Это я не к тому, чтобы сделать какой-нибудь дурацкий вывод и стукнуть ложкой об стол. Для выводов я слишком мало знаю о странах и не знаю языка, без которого вообще лучше ни о чем не судить. Но какие-то отдельные впечатления возникают; вот и записал их. Не придирайтесь, если это глупо. 

P.S. А, вот еще что. Как во всякой жесткой системе, в южнокорейской жизни заметен повышенный спрос на «душевность» и сентиментальность; постсоветские помнят это по советской культуре, в которую все прятались, как дети под одеяло: в «наши добрые мультфильмы» и сентиментальные песни под гитару. Корейцы тоже обостренно ценят и демонстрируют свою домашнюю милоту, задушевные отношения, предупредительность и взаимную заботу «простых людей». Все, кто смотрел корейское кино, помнят эти провинциально-деревенские протяжные интонации и крайний сентиментализм.