Когда-то, говоря о «новом искусстве, открывающем горизонты» и «косной толпе, не желающей его понимать», мы сразу простодушно попадали в лапы к бизнесменам XIX века. Потому что именно в XIX веке, в эпоху коммерциализации искуства, и была придумана эта маркетинговая схема, бесперебойно работавшая почти двести лет; именно тогда были созданы образы буржуазной «косной публики» и длинноволосого «непонятого гения». Никакой «правды искусства» (и вообще правды) в этих категориях не было, ибо искусство ими вообще не оперировало; все это был чистый маркетинг. Игра в публику и гения, как заметил еще Гессе в «Степном волке», была взаимно фальшивой, притворной. И в XIX, и в XX веке надо было четко понимать, что всякий художник (поэт, музыкант), пытающийся явить себя миру в образе непонятого гения, – это мошенник, коммерсант.

Но сегодня эта песня уже не актуальна. Она ушла в прошлое и сменилась другой: всякое мнение – в одну цену, всякое самовыражение одинаково ценно. Век больших «непонятых» Нарциссов, противостоящих «косной» публике, сменился веком маленьких общепонятных нарцисиков, неотличимых от публики. Свю низкорослость они компенсируют массовостью, сопоставимой с количеством самой публики. Непонятый гений совокупился с непонимающей его толпой, и их приплод, мелкий и многочисленный, как икра рыбы, более не претендует ни на гениальность, ни на непóнятость. Идея Гения + идея толпы = идея права на самовыражение, и это самовыражение более не ограничено ни требованиями ремесла (которые раньше работали как фильтр), ни аристократической этикой роста над собой (которая всегда была присуща искусству).


Но надо понимать, что «современное искусство» - это нейтральный термин. Это просто искусство, создаваемое сегодня. Оно разное. То, что наглый и невежественный «демократический Самовыраженец» вытеснил аристократического Мастера, не значит, что Мастер умер. Просто его стало труднее найти и услышать; но ход истории искусства по-прежнему предопределяет именно он. А с остальными, с самовыражающимся планктоном будет как в Дантовом Лимбе: взглянул - и мимо...

ФОРМА

Jul. 3rd, 2017 01:26 pm
Снорри Стурлусон в предисловии к «Кругу Земному»: «Невозможно себе представить, чтобы скальды, произнося перед лицом конунга определенные стихи, очень сложные по форме, откровенно врали ему о деяниях этого конунга».

Скальдическая поэзия известна как лидер формальной сложности: начиная с системы метроритма, рифм и аллитераций и кончая многоэтажными метафорами-кеннингами. И вот, Стурлусон (если фраза переведена и понята правильно) говорит, что форма - это залог честности. На эту дорожку, давно протоптанную и исхоженную вдоль и поперек в Европе, нога русской мысли ступала нечасто. Даже более простая идея - о том что культ формы это залог культурной плодоносности - остается маргинальной для русской мысли.

Сравнительное малоплодие 1000-летней русской культуры связано прежде всего с низким рейтингом идеи формы. И сравнительно высокая плодоносность 200-летнего петербургского периода русской истории, особенно второй его половины, оказалась возможной благодаря блестящей карьере Формы: в юриспруденции, гос. строительстве, науке, образовании, искусстве. Дошло до того, что к началу 20-го века родилось нечто, прежде не виданное на Руси: философия. Родилась ненадолго, на полвека; но вполне сильная и конкурентоспособная. Родилось системное мышление; родилась Мысль - в культурно-полном смысле этого слова. 

Но, может быть, самый ошеломляющий пример плодоносности идеи Формы – это история рывка русской музыки: от состояния глубокого провинциализма в начале 19-го века – к позиции одного из трех мировых лидеров (вместе с Германией+Австрией и Францией) в начале 20-го. Если бы победила «Могучая кучка», с ее провинциальным и националистическим, а главное – «содержанческим», беллетрестическим мышлением, ничего бы не изменилось. Но поколение «формалистов» 60-80х совершило в течение двух поколений один из самых поразительных культурных рывков в истории, который еще ждет своей оценки. Похожий (хоть и не столь заметный с первого взгляда) рывок совершила и поэзия, только на сто лет раньше.

Но идея Формы – не только о правильной конституции или шедеврах искусства. Это важная часть этики. С недооценкой идеи формы связан и сравнительно низкий рейтинг честности в русской культуре. Известный ее заменитель, «правдолюбие» примерно так же соотносится с честностью, как визит в бордель – с любовью до гроба...

Дочитавшим – бонус-трек: «Песенка про честность».

В бездуховной, безбожной Италии
У всех статуй видны гениталии.
На Святой, на Руси,
У кого ни спроси -
Хоть шаром покати ниже талии.

Когда среди обломков рухнувших зданий ищут уцелевших людей, то устраивают «минуты молчания», чтобы услышать их стоны, зовы или стуки. 

Вот бы и производящие адский медийный шум «творческие люди» (и заносчивые небожители высоких искусств, и украшенные блестками «гугнивцы с гитарами») устраивали хоть иногда какой-нибудь субботник ничегонеделания, месячник молчания или год тишины. Слыша кого-нибудь из медийных гениев, хочется их пожалеть, как messed up kids, прижать к груди, спеть перефразированную колыбельную:

Спи, спи, художник,
Предавайся сну,
Публики наложник,
Бизнеса в плену.

Может быть, в тишине раздались бы тихие голоса Мастеров, выживших под обломками рухнувшей около 100 лет назад Великой Европейской Культуры. Некоторых уцелевших я даже встречал: как-то выбрались из руин, покалеченные, но живые. Думаю, их должно быть немало, но они – глубоко под завалами...

Художник (в широком смысле: т.е. и поэт, и музыкант...), приходя в мир, имеет дело только с артефактами прошлого. Это стихи (картины, музыка), написанные год или век или тысячелетие назад. Свои представления о своем искусстве он черпает только из прошлого. Соответственно, то, кем он станет, зависит от того, как он выстроит свои отношения с прошлым. Тут возможны четыре пути. 

Первый - полюбить шедевры прошлого в том виде, в каком они даны, в тех же самых формах и "приличиях". И потом их ретранслировать (условный "Шилов", если его еще помнят; или вездесущие четырехугольные стихи).

Второй - решить, что отныне все надо делать "по-новому", а старое сбросить с корабля современности. И потом - всяко стараться удивлять окружающих, придирчиво следя, не проникло ли в опус что-то "из старого".

Принять считать, что эти два пути (имя им: эпигонство и авангардизм) противоположны. На самом деле они - как близнецы-братья. Или как две руки: устроены одинаково, а повернуты в разные стороны. Оба интересуются "париком и мундиром", внешними формами. Оба от них полностью зависят, только один - как подражатель, а другой - как отрицатель. Мы помним фразу "несвобода ненависти" - ну, вот это про авангардизм; он ничем не свободнее эпигонства.

Эти два пути - даже при самых честных намерениях - самые легкие, самые поверхностные и, скажем прямо, самые глупые. И еще - самые бесплодные.

Третий путь - ничуть не лучше первых двух, а в чем-то и хуже. Это путь "игры", передразнивания прошлого. Неоклассицизм 1920-30х, постмодернизм послевоенной эпохи, туда же сталино-гитлеро-муссолиниевский ампир. Подобные игры, конечно, требуют большей искушенности, чем первые два пути, но одновременно и большей испорченности: цинизм, равнодушие, фальшь... 

Остается только назвать (без развертывания, ибо слишком долго) четвертый путь - путь понимания. Понимания того, что стояло за старыми внешними формами, из чего они родились, какая "биология" их порождала, почему они менялись; что было "под париком и мундиром". Понимание - это освобождение и от бездумного эпигонства, и от тотальной аллергии авангарда, и от холодного цинизма "игры".

Но, конечно, в искусстве понимание - это минное поле, на котором больше шансов подорваться, чем пройти невредимым. Шанс на ошибку и заблуждение чрезвычайно высок. Риск навыдумывать себе всякую чушь и выродиться в "теоретика" или "фрика", you name it - очень высок.

Искусство вообще - зона повышенного риска. Если человек терпит неудачу в бизнесе или любой "земной" профессии, это его не ломает. Встал, побежал дальше, сменил профессию или начал новый бизнес. В искусстве, если ты где-то ошибся и замкнул какие-то проводки неправильно, это тебя уродует и делает фриком навсегда. "С вещами на выход."

Дисклеймер: концепты "гения", "самовыражения", "творчества" и прочий романтический крем-брюле в этом журнале не обсуждается, сорри фор инконвиниенс. Т.е. писать можно все что угодно, цензуры нет, и я обязательно прочту; но не ко всякому обсуждению готов подключиться...
Мир искусства разделен вовсе не на «традиционалистов и авангардистов». И не на «эмоционалистов и рационалистов». Это все вещи третьестепенные: смотрит человек вперед или назад, прислушивается больше к сердцу или к разуму... Это уж кому как удобнее работать; ночью или днем, бурными порывами или с неторопливой регулярностью, выпив кофе или напившись водки, соблюдая форму сонета (или сонаты) по-старинному или с инновациями, пиша интуитивно или рассчетливо...

Все это не смысловые противоречия, а так... пестрота личных форм бытования. Главное – это разделение на две этики, две культуры, две религии: Нарцисса и Орфея.

Религия Нарцисса – это культ самовыражения, самореализации, самобытности, оригинальности, «таланта». Высшая инстанция - Эго.

Религия Орфея – это смещение фокуса с себя на то, чем ты занимаешься: этика служения. Высшая инстанция тут - реальность того, чем ты занят (планета поэзии – для поэта, музыки – для музыканта; со своими законами, не более подчиняющимися произволу человека, чем закон всемирного тяготения).

Религия Нарцисса - это неустанное 
«развитие своего таланта», религия Орфея - равнодушное незамечание его. Талант – это слово вообще не из лексикона «орфеистов».

Различия между религиями - непреодолимы; выбор между ними - неизбежен. Но отличить адепта одной от адепта другой не всегда легко: обманывая других или себя, «орфеисты» часто рядятся «нарциссистами», и наоборот.

...

Орфей (герой мифа) и сам начинал карьеру как «нарцисс»: виртуоз, победитель международных конкурсов, народный артист Древней Греции, все чего душа пожелает... Но потом с ним случилась беда, которую нет нужды тут пересказывать.

Только можно заметить, что утрата, по видимости сломавшая его, на деле излечила его не только от «страстей», но и от «таланта», сделала его способным на большее. Тут-то Аполлон и подхватил его и предложил высокую должность в своем ведомстве. Мифический Орфей стал, условно говоря, историческим – лидером орфиков, автором гимнов, родоначальником европейского искусства: пролагателем его особого пути и отцом его особой философии.

...

«Орфей» – это тот, кто прошел обжиг 
самоотречения и преображения. (Как Вильгельм Майстер, – нельзя не вспомнить этот великий немецкий пересказ преображения Нарцисса-Таланта в Орфея-Мастера.)

И если что-то и отличает адепта религии Орфея от адепта религии Нарцисса, то это не размер таланта, а то, что первый преодолел подростковую стадию «самовыражения», «самореализации», и, попросту говоря, самовлюбленности, а еще – того, что называется seeking attention disorder; а второй там и остался: любоваться собой и всячески привлекать к себе внимание.

Поскольку Орфей был музыкантом, да еще и пел, его любили вспоминать оперные реформаторы. Первым был Монтеверди, почти-создатель жанра («биологическими родителями» числятся Пери и Каччини, которые тоже вдвоем начинали с сюжета про Орфея-Эвридику; но настоящим был Монтеверди), далее был Глюк, а после него – Вагнер. Первый и последний из этой троицы, Монтеверди и Вагнер, высказались на тему Орфея с особенной силой и внушительностью.

Монтеверди в своем l’Orfeo, наверное, прямее других показал преображение «Нарцисса» в Орфея. Вагнер размышляет об авторской этике более многомерно: сначала в опере о Tannhäuser’е, германском мифическом Орфее, а потом в Die Meistersinger, где по полочкам разложено много всякого разного о «мастерах пения», т.е. о людях искусства вообще. (Глюков «Орфей» сюда относится лишь отчасти; а Моцартову «Волшебную флейту» можно вообще оставить в стороне, она больше занята этикой власти, чем искусства, хотя миф об Орфее там обыгран более чем подробно).

Религия Нарцисса, со времен романтизма по сей день, безусловно царит в мире искусства: заповеди самовыражения, самореализации и самобытности юные умы осваивают раньше (а то и вместо) элементарных основ ремесла. А религия Орфея находится явно в катакомбном периоде; но она жива. Как сказал один мой знакомый, «мы их не знаем, но мы их ценим»...

...

Для дочитавших – два бонус-трека: маленькие бриллианты из ювелирной мастерской Ломоносова (одного из любимейших моих русских поэтов):


...Нарцисс над ясною водою,
Пленен своею красотою,
Стоит любуясь сам собой...


...Не сам ли в арфу ударяет
Орфей, и камни оживляет,
И следом водит хор древес?..


У досточтимой [livejournal.com profile] egovoru начинается разговор о публике и ее (или не ее) воздействии на искусство. Перенесу сюда свой коммент - вдруг от него отпачкуется новое дерево разговоров. Ну и следите за ходом беседы по ссылке, кому интересно.

***

Мне этот вопрос не кажется ни извечным, ни имеющим хоть какое-то отношение к искусству, но это не выпад против Вашего права задавать его, поймите меня правильно, я просто пытаюсь включить GPS и найти этот вопрос на карте истории искусства.

Публике - лет двести, не больше. Ну и в античности тоже несколько веков была публика, ходившая массово на трагедии и голосовавшая за победителей (ибо это были еще и конкурсы поэтов) и тем влиявшая хоть как-то на ход истории искусства.

Публика появилась с романтизмом, с коммерциализацией искусства, которую принес романтизм, с появлением длинноволосых "непонятых гениев" и "непонимающей толпы" (радостно подхватившей эту игру в непонимание гения). Это время массовых выставок, виртуозных шоу-концертов Паганини-Листов-Шопенов, журнальной литературы и т.д.

Кто ведет в кружении этого двухсотлетнего вальса - непонимающая публика или непонятый гений, сказать трудно. По условиям игры, "гений". По условиям неписанного контракта - "толпа". Иногда - импрессарио-сводня, стоящий тихо за колонной на балу...

Группа заказчиков и ценителей - это не толпа, это люди из другой эпохи (или из другой ЭТИКИ), когда аристократия или истинные джентльмены или (ближе к нашему времени) люди с ДРУГИМ отношением к искусству - УЧИЛИСЬ ему профессионально или почти профессионально - рисовать, играть на инструментах, танцевать, грамотно писать стихи.

Мы как-то с Вами говорили о потребительском отношении к искусству, когда человек сидит на диване и требует, чтобы искусство забавляло его таким какой он есть, а он будет об этом искусстве "иметь суждение"; и - альтернативной этике, когда человек сам движется к искусству, учится, меняется, и считает искусство мерой всех вещей, а не любимого себя.

Я приведу один пример: в эпоху Венского классицизма были люди, которые поняли его конфигурацию Гайдн-Моцарт-Бетховен чрезвычайно рано, когда Бетховен был еще юношей, не сделавшим НИЧЕГО. Они "провидели" эту святую троицу музыки и замкнули ее, "найдя третьего". И - !!! - помогли Бетховену деньгами, отправив его в Вену учиться у Гайдна (т.е. помогли истории осуществиться!). Процитирую напутственное письмо Вальдштейна, чудеснейший документ эпохи:

"Дорогой Бетховен! Вы отправитесь в Вену, осуществив таким образом вашу заветную мечту. Гений музыки все еще оплакивает смерть Моцарта; он приютился временно у Гайдна, неисчерпаемого источника гармонии, но не там ему проявить свое величие и мощь; он уже ищет вокруг себя избранную натуру, чтобы служить ей. Поезжайте, работайте без устали; из рук Гайдна вы получите дух Моцарта. Ваш истинный друг Вальдштейн."

Вот образец не толпы, не публики, а мудрой и просвещенной группы знатоков и ценителей, которая - да, двигала историю искусства.

Публика с идеей "развлекай меня таким какой я есть" - немножко другая история, правда? Она может только превращать ВСЁ искусство в шоу-бизнес, не оставляя ему собственной ниши. И этот процесс можно на сегодня считать завершенным.

Когда-то тираны вроде Сталина и Гитлера пытались диктовать историю искусства. Это было ужасно, но тут и там по щелям прятались люди, которые занимались искусством серьезно. На сегодняшний день искусство имеет более страшного диктатора - Рынок. Он куда более жесток, чем Гитлер и Сталин, он подавляет всякую попытку сопротивления - экономически, оставляя выжженную землю. Это так было НЕ ВСЕГДА. Это результат работы тех диванных ценителей, которые не хотят ничему учиться, но хотят судить "превыше сапога".
А я только сегодня, пересматривая "Зимнюю сказку" (невероятное, просто идеальное решение Шекспира - из BBC Collection), отдал себе отчет, что старая мысль о том, что искусство это продолжение природы "из рук человека" (забыл только, кто считается ее автором), там высказана очень красиво и в предельно отточенной философской форме. Не знаю, был ли это первый раз в истории. Но это был хороший раз.

Yet nature is made better by no mean
But nature makes that mean: so, over that art
Which you say adds to nature, is an art
That nature makes. You see, sweet maid, we marry
A gentler scion to the wildest stock,
And make conceive a bark of baser kind
By bud of nobler race: this is an art
Which does mend nature, change it rather, but
The art itself is nature.


Ну, и такой перевод-набосок, если кому надо. К счастью, немногим надо, т.е. язык сейчас знают массово (или нет?). (А то старые советские переводы - не то что не точны: выглядят просто глумлением и кривлянием.) Итак:

Природа непосредственная лучше.
Но от природы – средство; с ним искусство
(Что для тебя «прибавка» лишь к природе) –
Теперь: искусство, данное природой.
Смотри, дитя, как нежный черенок
Мы прививаем к дикому стволу,
И грубая кора родит бутон -
Из благороднейших... Искусство может
Менять и улучшать природу даже.
Но и само искусство есть природа...

Забавно: сегодня, когда нарциссическая и любительская этика самовыражения царит и торжествует в искусстве и его окрестностях, - чем ее приверженцам-самовыраженцам покажется этот пассаж? Пустословием? Устаревшей чушью?.. Я, конечно, спрашиваю риторически; мне мнения нарциссов-самовыраженцев интересны очень мало...