Холодно, дождливо, ветрено, сыро. Давление скачет, стеклянный глаз покраснел, деревянная нога распухла, костыль скрипит. Даже на абордаж не пойдешь: чуть на палубу - сразу кашель одолевает.

Ломоносов в одной из своих од назвал царя Алексея Михайловича "Отца Отечества отец", - имея в виду, что сам Отец Отечества - это Петр. При всем уважении Ломоносова к Петру, нельзя не почувствовать, что патернализма в этой фразе как-то уж черезчур много. Возможно, не обошлось без скрытого сарказма; Михайло Васильич был к нему склонен.

Конечно, писать о русском патернализме - только зря чернила переводить. Банальность из банальностей. И много уже писано про двоякие последствия кастрационного комплекса, который от такого патернализма рождается у мужского населения, - либо надсадная маскулинность с садизмом, либо женоподобие с мазохизмом.

Но вот, кажется, тема получает свежий попутный ветер в паруса. П. начинает свою предвыборную кампанию с того, что формирует образ Отца Отечества. Я имею в виду эту "детскую линию", по замыслу лепящую образ доброго "папы" среди детей, - архетип новых отношений с народом для следующего срока правления. Не думаю, что многие россияне купятся: уж очень фальшиво все получается. И еще - один запашок мешает: я не знаю, педофил ли П.; только среди детей он выглядит как лиса, проповедующая в курятнике. Улыбка у него какая-то нездоровая.

Но самое неприятное - участие в этом блядстве детей. Почему они пошли? Почему их родители не оставили дома? Как можно так развращать "малых сих"?

Trump has asked his advisers about his power to pardon aides, family members and even himself.

История знает много колоритных анекдотов. Но правитель, прощающий самого себя, - это нечто освежающее.

Люди, которые радуются тому, как Трамп борется с «системой», – тяжелой, тупой, косной, возможно коррумпированной, а главное – стоящей на пути всякого бодрого и веселого преобразования, не понимают, что благодаря своей косности «система» – их единственный защитник. Защитник от психопата, хама и потенциального диктатора, выбившегося в президенты. Ни пресловутый средний класс, ни девические и юношеские протесты в пусси-шляпках их не защитят, а «система» – отвратительная, невменяемая, сплоченная в своем тупом консерватизме, – защитит. Это единственная по-настоящему непобедимая сила, которая будет стоять на пути у Рыжего.

Я не знаю, знал ли Эсхил о книге Гераклита. Они относятся к соседним поколениям (Э. на 19 лет младше); возможно, книга Г., посвященная им в храм Артемиды в Эфесе в единственном экземпляре, не успела так быстро дойти из Малой Азии до Афин. Известно, что Сократ и его ученики в Афинах читали Г., и Сократ восхищался, только это было уже полвека спустя. 

Но все это не так важно, важна мысль: и у Эсхила намеком, и у Гераклита более явно – присутствует мысль о едином великом Боге, который и принимает имя Зевса, и одновременно дистанцируется от него, т.е. не хочет быть полностью уравненным со «сказочным персонажем». 

Это отношение к имени бога (и именно Зевса) я больше нигде у греков этой эпохи не встречал. Правда, это не показатель; мои знания – очень неполные и клочковатые; возможно, это была распространенная мысль. Но, учитывая, что Эсхил и Гераклит довольно часто оказываются близки (хоровые философские медитации у Эсхила часто напоминают тексты Г.), их перекличка интересна. 

Эсхил, «Агамемнон» (пер. Апта): 

Кто бы ни был ты, великий бог,
Если по сердцу тебе
Имя Зевса, "Зевс" зовись. 

Гераклит (пер. Лебедева): 

«Одно-единственное Мудрое [Существо] 
называться не желает и желает
именем Зевса». 

Ну или так (пер. мой), ближе к гераклитовской кристаллической манере: 

Единое-Мудрое-Единственное
зваться не желает и желает
Зевсовым именем. 

Это не очень привычная нам форма отношений с именем: оно принимается и отвергается. Личность бога одновременно раскрывается в имени и скрывается за ним (в другом тексте у Гераклита Аполлон «не говорит, не скрывает, а знаменует»). Имя – как театральная маска, символически открывающая личность, но одновременно скрывающая лицо.

Имя бога – не ложное, не фальшивое, не псевдоним; его нельзя просто так отбросить. Но и простодушно принять – тоже нельзя; оно ничего не скажет об истинной сущности того, кто за ним скрывается. 

Тут, на самом деле, видно, как работает мифологическое мышление: миф – не ложь, не выдумка (только журналисты используют «миф» как синоним «лжи»), но и не полная правда. Это символ. Это сюжет, свидетельствующий о некоей правде, знаменующий ее; но не равный ей. 

О какой правде говорят мифы? О правде этой культуры, о ее аксиомах, о ходах мысли, не требующих доказательств и обоснований, не вызывающих сомнений и обсуждений. Мое определение: «мифы – это модели мышления, развернутые в сюжеты». При этом, сюжеты нельзя отбросить, «перевести» на разумный язык. Они остаются «оптическим прибором», через который мы видим смысл.  

В случае с именем Зевса – похожая история. Мифологическая «биография» Зевса – это не буквальная правда, а греческие представления о верховном боге, символически развернутые в сюжеты. Бог, для греков, особенно для мыслящих греков, это одновременно и Зевс, и не Зевс. Это – то, о чем имя Зевса лишь символически свидетельствует. Это то, что можно увидеть, глядя в имя Зевса как в телескоп...

Сократ ходил по рынку и приговаривал: "Как много вещей, без которых можно обойтись!"

Я листаю новостные ленты и бормочу: "Как много новостей, читать которые нет ни малейшего интереса!" О чем там Тр. говорил на "секретной" встрече с П.?! Чума на оба ваши дома, я не хочу этого знать!

augē   xērē   psychē
sofōtátē     kai arístē

луч       сухой       душа
мудрейшая   и лучшая

Еще один шедевр «кристаллического стиля» Гераклита. Из фразы отжато все лишнее (и даже нужное – например, связка
estin, «is»). Т.е. сама фраза высушена до состояния «сухого луча».

Плюс двусмысленность: второе слово одинаково относится к первому и третьему: луч сухой(ая) душа. В оригинале они все – женского рода. Поэтому некоторые переводчики просто отбрасывают первое слово и переводят «сухая душа – мудрейшая и наилучшая», исходя из того, что в других текстах Г. высмеивает «влажный», чувственный тип души - как у пьяных. Например:

Когда напьется человек,
дитя ведет его незрелое,
а он шатается
и сам не знает, куда ступает,
ибо влажна его душа.

Но отбрасывать слово «луч» нет оснований. Причем, оно непростое: Г. не использует обычное fōs или faos, а берет редкое augē: это сияние, луч, даже «свет очей» (das Augenlicht), но также и рассвет, первый утренний луч, и вообще – всякое начало, beginning. Корень слова – тот же, что у augment, означает рост, развитие, увеличение. «Сухой луч» - очень бедный перевод, но остальные («сухой блеск», «сухой свет») хуже. «Луч» хотя бы содержит идею движения.

Теперь можно вернуться и вслушаться в текст Гераклита:


aug
ē   xērē   psychē
sofōtátē     kai arístē

луч       сухой      душа
мудрейшая  и лучшая

Лучший тип души для него – сочетание подвижного, растущего света и сухой трезвости. Это не холодная сухость души черствого человека, «сухаря». Это не холодная влажность души лентяя и чревоугодника. Это не горячая влажность души сладострастника, эротомана. Это – сухое сияние растущей вверх души («душе присущ самовозрастающий логос»), что точнее всего можно было бы назвать «духовностью», если бы это слово не было так опорочено и дискредитировано в постсоветском русском языке. 

В «Орестее», единственной сохранившейся трагической трилогии, изрядный кусок текста посвящен полемике с Дельфами, точнее, с ритуалами религии Аполлона. Эсхил, как всякий греческий мыслитель, относился к традиционным культам и ритуалам трезво-скептически (все-таки, Осевое время), и посему не жалел сатирических красок, чтобы показать, что все эти «очищения» - чистое жульничество и суеверие.

А надо помнить, что трагедия у греков была не только развлечением, но прежде всего богословским жанром. Поэтому, споря с Дельфами, Эсхил с ухмылкой показывает, что «очищения» Ореста от матереубийства не происходит: омовение кровью поросенка и прочие ритуальные глупости не работают. И только народный суд в Афинах оказался способен решить проблему, разорвать цепь злодейств и отмщений. Т.е. «Орестея» - это такое богословское обоснование демократии и суда присяжных.

Любопытно, насколько
 в унисон с Эсхилом высмеивает дельфийские ритуалы Гераклит:

Тщетно ищут они очищения от пролития крови в том, что марают себя кровью. Это как если бы кто-нибудь, попав в грязь, грязью же пытался ее смыть. Всякий кто заметил бы, что он так поступает, счел бы его сумасшедшим.

И статуям этим они молятся, как если бы кто-нибудь пожелал побеседовать с домами.

Они совсем не знают, что такое боги и герои.

«Древний пластический грек», как известно из Козьмы Пруткова, Лосева и других великих классиков, всякую мысль воспринимал как зрительный образ. Отсюда самое греческое из философских понятий – «эйдос», «идея», т.е. «вид», «образ». Сюда же относятся «морфэ» (форма) и «атом» (который изначально тоже был этаким маленьким «видиком»).

На этом фоне впечатляет радикальность двух 
«диссидентов», двух «не-греческих» греков – Пифагора, положившего в основу мироустройства Число, только умопостигаемое, без всяких «видиков»; и Гераклита, предложившего Слово, Логос, который надо услышать.

Мы привыкли считать слуховой культурой еврейскую, т.е. библейскую, а потом и отпачковавшуюся от нее христианскую (правда, христианство потом платонизировалось и вобрало в свою традицию зрительную культуру греков).

Но вот, известные фразы типа «вера от слышания», «имеющий уши да слышит», «глас вопиющего в пустыне» и еще десятки подобных формул слуховой культуры вполне могли бы принадлежать и Гераклиту. Странным образом, Г. оказался намного ближе к Иерусалиму, чем к Афинам. А уж начало гностического евангелия «В начале было Слово (логос), и Слово было у Бога, и Слово было Бог» - это чистейший, неотредактированный Гераклит, и по смыслу, и по словарю, и по стилю.

Гераклитовский Логос, насколько можно понять, соотносится с Богом как две стороны монеты. Но что такое его Логос? Если миропорядок сам по себе он называет «космос», то логос = смысл этого миропорядка, логика мира, все что можно помыслить и рационально изложить. Логос – это и смысл, и вместе с тем «речь», т.е. Текст, излагающий этот смысл. Соответственно, обличая невежество и непонятливость, он называет их глухотой.

И свое сочинение, которое было написано в популярном в 6-5 веках жанре «о природе» и называлось «Музы», он начинает так (я не ставлю запятых там где есть двусмыслености типа казнить-нельзя-помиловать):

Хотя Логос этот существует вечно неспособны понимать его люди -
ни прежде чем услышат, ни услышав в первый раз.
И хотя все совершается по этому Логосу они остаются невменяемыми,
Подступая к понятиям и явлениям, которые я тут излагаю.
<…>
Неспособные понять услышанного подобны глухим.
Это о них сказано: "Присутствуя, отсутствуют".
Не заслуживают они доверия, ни слушать не умеющие, ни говорить.

Гераклит, конечно, мизантроп. Но по поводу мизантропии надо понимать несколько вещей.

Во-первых, нельзя ее путать с просто злобным нравом; ничего общего. Во-вторых, в мизантропии – больше гуманизма, чем во все-принимающей свойскости. Потому что мизантроп держит планку представлений о человеке высоко и опускать ее не желает; он помнит, чтó отличает человека от скотины. Он понимает, что высоко стоящей планке не соответствует почти никто; но ему важно сохранить настоящую систему этических координат – не для других, так для себя.

А все-принимающий, прагматический, «реалистический» взгляд на человеческое сообщество – крайне антигуманен, потому что требует безразличия, цинизма, опускания планки далеко вниз и отказа от системы координат. Мол, «везде так», человек несовершенен, все мы свиньи, так не будем уж очень задирать нос над корытом.

Но как тогда быть с добротой, с не-суждением других, с той согревающей человечностью, без которой мир был бы невыносим? На мой взгляд, ее нельзя принимать как granted: она всегда немножко чудо, всегда иррациональна. Доброта несправедлива, только в «хорошую» сторону: мы даем другому то, чего он, скорее всего, не заслуживает.

И еще – доброта легко соединима с мизантропией, но плохо сочетается с «везде так», «nobody’s perfect» и прочими премудростями цинизма.

...Мы заявляем об учреждении нового государства, которое является правопреемницей Украины. Мы согласны в том, что новое государство будет называться Малороссия. С одной стороны - море, с другой - Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли то мой синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка, спаси твоего бедного сына! урони слезинку на его больную головушку! посмотри, как мучат они его! прижми ко груди своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят! Матушка! пожалей о своем больном дитятке!..

О Ближний! Порадуйся моим недостаткам, даже если их нет; но прости мне мои достоинства, даже если они есть. И да снизойдет на нас целительный покой взаимонепонимания…

Одна из самых устойчивых моделей семьи – это «кобра и кролик». Модель устойчивая, но вряд ли симпатичная; это такой маленький домашний концлагерь, травмирующий всех обитателей, от жены-надзирательницы до мужа-пионера и детей-недотеп. Я бывал в таких семьях раз; второй раз уже старался не приходить: очень гнетущая атмосфера.

Меня не удивляет, что некоторые жены делают ставку на такую стабильность; меня не удивляет, что таких семей особенно много в России; но меня всегда удивляло, как существо мужского пола могло быть счастливым и довольным в таком раскладе. А оно, это существо, чаще всего, носит несменяемую дурацкую улыбку счастья на лице.

Возможно, дело в «комплексе кастрата», столь частом у советского-постсоветского гражданина – существе с изначально ущемленным достоинством. В патерналистском обществе, полном агрессивных либо трусливых самцов, но почти напрочь лишенном мужчин-джентльменов, «кобра и кролик» - одно из немногих доступных решений семейного счастья.

Дисклеймер: у меня жены нет. Есть, правда, кладовочка; но вам туда ходить нельзя.

Всегда плохо относился к типу нон-стоп весельчака, вечного остряка, тамады, души компании, рассказчика бесчисленных анекдотов. Остроумие все-таки хорошо по случаю, как внезапная импровизация, а не как унылая общественная обязанность, не как вечное «амплуа». Тем более, что качество шуток у тех, кто острит регулярно, обычно ниже среднего. Обычно это образцовые пошляки. Их остроумие – не от блистательного ума, а от душевной болезни; разновидность нервного тика: однообразная реакция на самые разнообразные сигналы.

Но даже этот унылый и невыносимый тип засверкает ярко и ослепительно, если сравнить его с другим типом весельчака – который во всем ищет повода поржать. Этому – все прикольно и ржачно, у него «бугага» прилагается ко всему, что он говорит (пишет) и слышит, – как приписывают расширение к имени файла. Это – тоже разновидность душевной болезни. Но уже не просто скучная и надоедливая, а тошнотворная.

Собрал в цепочку его микро-тексты о мышлении и познании. Нарисовалась картинка, прекрасно иллюстрирующая революцию Осевого Времени. Переход от знаний, вручаемых нам богами, к знаниям, добываемым самостоятельно. От вещающих оракулов – к исследованию, причем исследованию самого себя: самопознанию. (Правда, надо помнить, что «познай себя» было древним девизом Дельфийского святилища Аполлона.) Переход от коллективной религиозной мудрости к индивидуальному рациональному знанию.

 

Логика такова: 1. Боги мудры, но они лишь подают нам знаки, посылают символические сигналы. 2. Люди же, хоть и опираются на божественное, способны мыслить и сами, рациональность едина для всех (а не у каждого своя). 3. Основной прием – интроспекция; самопознание; и это – получше, чем Сивиллины прорицания. 4. Человеческой душе присущ разум = логос, обладающий уникальной способностью: развиваться, изменяться, расти, учиться. 5. Его возможности безграничны.

 

Владыка,

оракул которого в Дельфах,

не говорит, не скрывает,

но знаменует.

 

Сивилла,
выкрикивающая безумными устами
невеселое, неукрашенное, неумащенное,
на тысячи лет проникает
голосом своим через бога

 

Не <одним лишь> человеческим путем,
но с помощью богов,

лучше Сивиллы я все прояснил.

 

Я исследовал самого себя

 

Всем людям дано

себя познавать и здраво мыслить;

мышление обще для всех

 

Душе присущ Логос,

растящий сам себя

 

Пределов души - не найдешь,

каким бы ни направился путем:
так глубок ее Логос

Не знаю, будет ли это кому-то интересно; просто выкладываю кусочки своих досужих Гераклитовых штудий.

Сегодня - один из самых красивых и самых загадочных текстов Гераклита, B-26 DK, с невероятным разнобоем переводов: столь же разных, сколь и малоосмысленных. Рискую ускорить мировую энтропию добавлением своего перевода. (Не окончательного; только набросок.)

Текст намеренно темный и неоднозначный; закрытый, как «мандала для посвященных»; имеющий несколько грамматических и семантических решений; именно так он, скорее всего, и задуман. (Отсюда и разнобой переводов). Передать эту многомерность невозможно, переводчику приходится выбирать одно решение. Но даже его трудно сделать легким для понимания. По крайней мере, попытаюсь точно передать стиль Гераклита...

Человек в ночи
свет себе зажигает собою.
Он мертв, угасая очами;  
Но жив: возгорается из мертвого.
От спит, угасая очами;  
Но бодр: возгорается из спящего.

Ну, что тут скажешь... Скорее всего, речь идет о картине мира как возгорании и угасании огня: огонь остывает – рождается мир, огонь разгорается – мир исчезает; причем эти процессы можно себе представить не только последовательными, но и параллельными. Отсюда постоянные утверждения (в других текстах): жизнь и смерть – одно, сон и бодрствование – одно; каждое из качеств – лишь «сторона медали».

Поэтому, умирая и угасая, мы одновременно воспламеняемся к жизни (т.е.: живое в нас угасает, мертвое возгорается); а засыпая и закрывая глаза, одновременно воспламеняемся к бодрствованию. Как-то так... (При этом я вполне сознаю, что попытка объяснить это коротко и ясно только сгущает мрак).

Меня не смущает, если студент чего-то недопонимает, чему-то противится, что-то не приемлет, над чем-то иронизирует. Это бодрит. Тем интереснее найти общий язык. (Кроме случаев, когда это явный пустоцвет, этакий глумливый циник, которому все равно; ну с ними просто, это люди посторонние, им надо вовремя показать на дверь). 

Но что меня всерьез напрягает – так это восторженная реакция, радостное записывание каждого слова. Тут я нешуточно пугаюсь и не знаю, как быть. Т.е. я вижу, что если через минуту начну говорить противоположное, клиент не моргнет и глазом, и восторг будет точно таким же. Как Петрушка у Гоголя любил читать не ради содержания, а бескорыстно – ради процесса складывания букв в слова; так и «восторженник» интересуется не предметом разговора, а самим фактом «воссиявшего перед ним света Истины». И это, конечно, самый удручающий тип дурака – дивящийся дурак с сияющими глазами.

Получается по-разному: некоторые из восторженных потихоньку чему-то учатся и становятся вменяемее; ремесло все-таки трезвит. Но работать с такими труднее всего: как можно что-то объяснить тому, кому всякое слово в радость? И в голове звучит Гераклитово, высеченное в мраморе на века, запомнившееся с юных лет, снайперское: «Дурак дивится всякой речи». Или, в более точном переводе: «Дурак любит впадать в трепет от всякого слова (= речи, мысли, учения, текста)»

Самое бестактное, что я в своей жизни произнес – это слепому человеку сказал: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Был молод, неотесан, да еще и слегка навеселе, и – просто слетело с языка, без всякой задней мысли. Но было это очень давно. Теперь я поумнел немножко, и, как оскар-уайльдовский истинный джентльмен, если уж оскорбляю, то только преднамеренно. (Но редко.)

И вот что интересно: я вообще не встречаю никакой бестактности в Коста Рике. Ни у образованных, ни у «простых». Люди отчетливо тактичны. Технично, виртуозно тактичны. И ведь это не страна культуры, не «самая читающая» (in fact, вообще не читающая). Зато единственное существо, которое ассоциируется у меня с бестактностью, это собирательный образ родного соотечественника, – не по Москве и не по России, а по СССР.

Люди, вспоминая СССР, говорят о бесплатных путевках, или об удушающей несвободе, или о самой читающей в мире, или об очередях за колбасой... А я, вспоминая СССР, вижу застилающую весь горизонт фигуру коллективного Фердыщенко.



(Сергей Баталов был просто рожден для роли Ф.; это было в незабываемом спектакле Женовача по "Идиоту", в 1995, на м. Бронной)

Чувство невластия над своей жизнью,  что она утекает сквозь пальцы, что твои планы в руках других (хорошо если своих, хуже  посторонних), а ты ничего не можешь поделать,  посещало в разные моменты любого, наверное. Сеть связей, помогающая выживать, легко становится сетью, в которую ты «попался». Паутина обязательств (на добрую половину иллюзорных) способна задушить так, что уже и сами эти обязательства выполнить нет никакой возможности...

Ничего фатального, есть много техник «выпутывания»; сколько людей – столько и техник: каждый сам себе Гудини. Но есть один общий принцип: хочешь быть свободным
 научись говорить «нет» вовремя.


BBC
У греков, как известно, были свои игры со словом мудрость. Это три формы отношений с нею:

1. мудрец (софóс),
2. философ, или «любитель мудрости» (филóсофос),
3. софист, или, как метко переводит Гаспаров, «специалист по мудрости» (софистос).

Считается, что слово «философ» ввел в оборот Пифагор. Но не успел он его ввести, как оно тут же стало бранным у его оппонента Гераклита.

Гераклит – на 26 лет, т.е. на одно поколение младше Пифагора. Он жил там, где сейчас Турция, а Пифагор – где Италия. Но, несмотря на расстояние, отсутствие интернета и на закрытость секты Пифагора, его сочинения уже были известны Гераклиту. (Что само по себе интересно.) И вот, Г. не жалеет яду, стараясь побольнее уязвить П.: «... насобирал разных сочинений, понадергал из них, и составил свою собственную «мудрость» - многознание и мошенничество! Ибо очень много приходится знать «мужам-философам»; а многознание уму не научает!»

Бедный Гераклит! Его называют философом, изучают в курсе истории философии, а для него это одно из самых ненавистных слов: все равно что моряка обозвать сухопутной крысой или антисемита евреем; ни о ком больше он не говорит с такой пеной у рта, как об этих итальянских «философах» и их «предводителе мошенников» - Пифагоре.
Не первый раз натыкаюсь на истории о том, как буддисты покрывают золотом мумии своих собратьев в позе медитации.



Подумал, что когда я умру, меня тоже можно было бы позолотить - в классической позе сидения за компьютером.

Давно замечено (и уже отражено в некоторых переводах) что Гераклит строит свои тексты не как стихи с автоматически возвращающимся размером, а как ритмизованную прозу, пульсирующую короткими афоризмами. Или, точнее, как цикл стихотворений, написанных верлибром; только это не верлибр курильщика полуграмотного нарцисса, ленящегося считать слоги и созвучия, а верлибр здорового человека, со строгой ритмической и звуковой организацией текста. И в каждом тексте эта структура новая, штучная, слаженная «на заказ», под «содержание» текста.

Тексты Гераклита – маленькие магические кристаллы. Или маленькие храмы, в которые можно входить, оглядываться, задумываться, совершать свои ритуалы и уходить, чтобы вскоре вернуться назад. Они – как четки, которые можно перебирать, медитируя и играя смыслами.
 

Один из самых надежно сохранившихся текстов (явно не обрезанный и не «обогащенный» пояснениями того, кто привел цитату) – это текст о соотношении космоса (не того космоса, где космонавты, а космоса как порядка, т.е. миропорядка) и Огня. Огонь угасает, остывает – и возникает структурированный мир, потом мир вновь воспламеняется и снова исчезает в огне. 

Этот  космос,
Единый для всех,
Никем из богов     и никем из людей     не создан,
Но он был всегда,     есть     и будет
Огнем  вечноживым,
Разгорающимся мерно      и угасающим мерно. 

По-гречески (привожу в упрощенном кириллическом виде) это звучит гораздо лучше. Вслушайтесь в эти колокола первых трех строк: мон – тон – тон – тон – тон – теон – антропон... 

Кóсмон тóнде,
Тон аутóн ʽапáнтон,
Уте тис теóн    уте антрóпон    эпóйесен,
Аль ˊэн аэй,   кай ˊэстин,   кай ˊэстай
Пюр   аˊэйдзоон,
ʽаптóменон мéтра     кай апосбеннˊюменон мéтра.

Trump is defending his son: “most people would have taken that meeting”
____________________________________________________________

... Кто бы на его месте поступил иначе?
- Как кто? -- воскликнул князь Щ.
- Я тут с ума сойду! - крикнула Лизавета Прокофьевна.
- Это напоминает, - засмеялся Евгений Павлович, долго стоявший и наблюдавший, - недавнюю знаменитую защиту адвоката, который, выставляя как извинение бедность своего клиента, убившего разом шесть человек, чтоб ограбить их, вдруг заключил в этом роде: "Естественно, говорит, что моему клиенту по бедности пришло в голову совершить это убийство шести человек, да и кому же на его месте не пришло бы это в голову?"...
Imagine you’re just drifting off to sleep when you suddenly realize that your hands have swollen to monstrous size, and the furniture in your bedroom has shrunk so small it could fit in a dollhouse. Such an occurrence may be impossible, but to the people with Alice in Wonderland Syndrome<…> it’s real. AIWS is a neurological condition that affects perception and typically occurs in children. People with AIWS typically experience some combination of macropsia (seeing things as too big), micropsia (seeing things as too small), pelopsia (seeing things closer to them) and teleopsia (seeing things farther from them). (src)

Мало того, что я впервые узнал о синдроме Алисы в стране чудес, так еще мой словарь обогатился чудесными словами – макропсия, микропсия, пелопсия и телеопсия. И я не намерен на этом останавливаться. Видеть все в черном свете - меланопсия, видеть все в розовом свете – родеопсия. Кто любит воображать проходящих мимо девушек без одежды – у того гимнопсия. Кто видит в окружающих только врагов – у того полемиопсия. Кто вообще ничего не видит – зачем говорить грубое слово "слепота"? лучше сказать – у того меденопсия.

С синдромом тоже можно поработать. Синдром Лира – видеть дочерей неблагодарными тварями. Синдром Отелло – видеть жену изменницей. Синдром Замзы – видеть себя насекомым. Синдром Раскольникова – видеть в каждой старушке полено. 

Предлагайте свои варианты.